Антология гейшианского бреда

кусочки

день света на АрхМокве 2006 и далее

Свет. Рампа. Трое. У меня муть в фотоаппарате. Я всех слушаю. А когда говорит Григорян мне из Ярославля звонит Семён. Ой! А кто это там нарисовался? Это кто там? Григорян? И я долго слушаю Семёна. И опять не слышу того... И тут Гриша Ревзин уходит. А я: Нет!!! Нет!!! Не уходи, Гриша! И я иду за Гришей! Но он мистически резко пропадает. И тогда Юра Кузнецов налетает со своей эскадрильей барышень. И я сквозь них пробираюсь. Ибо Бога — хотя бы его алхимическую подземную ипостась — хочется не только слышать, но и видеть. И потом я надолго ухожу думать: чё за брэд. Чё за бред происходит в этой жизни? И я время от времени прихожу посоветоваться со священником Гришей. И мы вместе думаем у него на диване. Я пытаюсь писать, но он говорит:
- НЕТ!!!! Хватит тебе хулиганить.
Он заставляет меня думать логически. Я беру в руки его деревянный крест. И он мне говорит: думай! И я не могу ему ответить, почему он вдруг стал деревянным! И он намекает: сходи в баню!
- В баню, в баню, Оля! - гонит меня лесбиянка Вита.
Только намекает, что в баню мы с тобой пойдем без Светы....
И я ей говорю:
- Только не это!
И она мне говорит:
- Тогда иди в бассейн.
И я собираю по Ярославлю свои резиновые шапочки, тапочки... И бегу, и ныряю... И всех удивляю своей наглостью:
- Мне еще одну смену, еще....
И замерзаю. Встречаюсь с Ларой Копыловой:
- Привет! А я на фитнес...
И я поражаюсь стройности и великолепию ее фигуры... задумываюсь, но понимаю: что если мне еще и фигуру хорошую... в общем решаю, что лучше того... сердито и дешево. И убегаю работать.
А по ночам: кураевский. Такие классные люди. Везде и всюду классные люди. И мне это нравится. Ёлки-палки. Оптина. Завалили медведя. Дима:
-Здравствуйте, я - Христос!
И трясет меня за руку! А мы уже едем в метро. Я ужасаюсь и пытаюсь высвободить свою ручку... Но! Господи! Господи! Но! Что это всё значит? И я задумываюсь.... И тут Игорь Шичков хреначит мистически точные карты офисов...

А Семён продолжает меня доставать: откидывает одеяло, снимает чулок, одевает опять, ждёт нового скандала... Заставляет меня выходить, выбегать.... Всю зиму мне говорит:
- Бегай! На лыжах пойдем!
Я говорю:
- Блядь! Какие лыжи?
- Хо-ро-шо! — говорит Семён, — поехали в твою паломническую....
И мы бежим куда? во что? В э-ле-к-три-чку! И трясемся до Пскова. И снег идёт. Каникулы и весь вагон набит детьми и их идиотическими учителями. И они так пялятся, так орут, так ликуют от каждого оригами... То есть графити! что мы и сами начинает жадно водить по ним глазами...

...Еще один знак пробела на мое элементарное сердце... Господи, где мне согреться?

постсобытийщина

...собираемся на штаб-квартире у мамы Насти.

- Наталья Александровна, брэд! Я, — говорю, — московским мужикам ТАКОЕ подарила… а они…
И она моментально придумывает шутку:
- А я, Оля, нет! Я вообще всю жизнь Богу молюсь, чтобы я ни в кого никогда!
- Да…
- Чтобы я не влюблялась в мужчину! Пусть лучше любят меня!
И сидит ненасытно прекрасная.
- Да-да-да-да-да! — хожу по комнате, складывая небольшие предметы столбиками.
- Оля, но зря! Это уже случилось!
- Что? — спрашиваю я, — Что?!
Она вдыхает своей белокурой грудью мои черные мушки… Поправляет свои азиатские голубые бриллианты. Я продолжаю следить:
- Что?!!
Она водит руками по золотым цепям браслетов, колец (у, скоко много), сердец у себя запазухой...
Короче, она меня соблазняет.
- Да, надо как-то продолжать жить... — соглашаюсь я.
И мы с ней возвращаемся на кухню, и она меня откармливает сказками про бедненьких девочек, очень-очень талантливых, загнивающих в ярославском Загородном саду... (Психушка — морг по-соседству).
- Оля, ты не поверишь, все повторяется! Питер — ночь — метрополитен! И у него не хватает смелости, взять и поднять ее с колен! Поэтому ее увозят в Ярославль...
- Да, — говорю я, — веселая история... Та еще Ромео и Джульетта... практически Тарантино! бум-бум! — стучу в висящий тут же металлический поднос — Вызываю, Франсуа Трюффо!
И мы смотрим с Наташей в спину того, кто придет еще...
Дверь открывается и входит Настина мама, пока Настя заботливо дрочит бумагу цветными фломастерами и карандашами с маленькой Наташиной Дашей и они топчат бумагу ногами. Рисуют цветных коров.
- Во! — врывается в нашу кофейную кухну новый бог русской провинции.
- Что это Вы принесли, многоуважаемая Даша?
Даша смеется:
- Кашу!
- Такую цветную кашу, Даша, разве едят?
И Наталья Александровна улыбается. А в дверях все еще стоит Настина мама, вернувшаяся с щедрой католической дачи и говорит:
- Вот!
И мечет нам на стол всяких козявок: бронзовых, золотых, красных, фиолетовых, блатных, розовеньких... Столько всяких пахучих-дремучих ягодок! Что мне становится страшно. А Наташа говорит:
- Напрасно!
И запихивает мне их в рот... Я, как всегда, подавилась, но это входило в траекторию ее эксперимента, и она меня ещё долго била…
И тогда — нокаут.
- Оля, а я влюбилась!
- Да? — откашлялась сразу я. — И кто он?
- Он — (сообщает кто).
И впаривает мне, впаривает про то, что и он влюблен!
- И еще, догадайся, как?
- А как? — интересуюсь я.
И она смотрит мне прямо в глаза. Я пытаюсь остановить мгновение. Но Наташа тоже хитрая — она свои закрывает.
И тут забегает Даша и приносит еще мечту!
- Ой! Даша, а это что?
- Му-уууууууууу!
- Даша, у нас тет-а-тет!
Ребенок все понимает, сворачивает бумаги и уходит.
Но потом возвращается.
Щурит глаза.
- Да?
Достает из большого кармана простой астраханский огурец.
- Пепец! Наталья Александровна, детям разве можно эту штуку давать?
- Оля, Вы серьезно?
- Вполне серьезно...
И она его просто ест. Даша тоже откусывает, когда успевает. Быстро они его.
И тут появился отец. Он же — муж. Владимир.
Тихонько-тихонько стучится, хотя все это время наматывал круги неизвестно где, чтобы дамам не мешать. И он ей целует пальчик — невероятно — ноги. И я смотрю и думаю:
- Блядь! Мужики! А-у! Мужики!

> дальше

© Ольга Орлова