Архив за месяц: Август 2010

Артерион : видео

Арт-объект «Артерион»
Авторский коллектив: Наталья Хомутова, Семён Шавман, Александра Акимова, Никита Дубов, Григорий Кажа, Игорь Кузнецов.
Ярославский Государственный Технический Университет. Кафедра Архитектуры.
Архитектурный фестиваль АРТЕРИЯ, Зеленогорск, Санкт-Петербург
***
Art object «Arterion»
Authors: Natalia Khomutova, Semen Shavman, Alexandra Akimova, Nikita Dubov, Gregory Kazha, Igor Kuznetsov.
Yaroslavl State Technical University. Department of Architecture.
Architectural Festival Arteria, Zelenogorsk, Saint-Petersburg

Архитектурный фестиваль АРТЕРИЯ, Зеленогорск, Санкт-Петербург — Обзор арт-объектов фестиваля

конец истории

Гёте любил Ш. И она его любила.

Но Ш. была замужем, и её это устраивало.

конец истории

(возможно, это была самая сильная любовь в жизни Иога́нна Во́льфганга фон Гёте).

Кью-болл, или Маячник убежал в горы

Спешила в МАрхИ. Всю ночь снился Григорий Ревзин, поехала вместо него на интервью (куда-то делся). Владимир Паперный, у которого надо было брать интервью, жил уже на окраине Москвы. Я немеренно туда пилила в дребезжащей электричке. Сойдя на станции, надо было еще долго идти сквозь лес вглубь поселка. Бараки: в окраинном — грязная лестница. Вышла Шерон Стоун в шубе, я посторонилась. Интервью не помню, мы выпивали. А причем здесь Шерон Стоун? Уже проснувшись, вспомнила, что в «Одноклассниках»: «Нифига себе бабу отхватил!» — в профиле у Паперного фото с фигуристой блондинкой, ниже подпись: «Я и Шерон Стоун». Обратно я ехала в той же электричке и пела песни, но вдруг увидела Ревзина. Я увязалась. Он, оказывается, ехал на интервью. «Это в другую сторону», — говорила я. Но, оказывается, электричка уже ехала обратно. Я икала, Ревзин ругался. «Ты-то здесь вообще чего?!» «А мне интересно». Мне действительно было интересно послушать, как они теперь поговорят, тем более, что все вопросы, придуманные Ревзиным, я уже задала. Я не помню, чем всё это закончилось, но утром в дневнике была запись: «Я проснулась, потрогала свой труп, он был еще теплым, и начала жить». Непосредственно — заспешила в МАрхИ.

[image]

[ …]

По пути забежала в «Союз» на Третьяковке. Так как девушка долго не шла, решила расплатиться с ней монетками, но она пришла и стала их пересчитывать, разбивая мои столбики, которые я уже успела соорудить… Не выдержав, сгребаю металл обратно и вытаскиваю купюру. Она меланхолично начинает отсчитывать мне сдачу медью.

Я знаю эту вредную девушку! Она еще прошлой ночью отказалась мне сразу распечатать фото, а лишь оформила заказ.

В МАрхИ я всё равно уже опаздывала, нырнула в узкий спуск «АПШУ», разглядывая только что распечатанные снимки с вернисажа Александра Бродского «Окна и фабрики», зря я так.

— Ничего-о здесь бывает, — выбежали парни в белых рубахах на шум.

Они были столь прекрасны, что я подумала: всё. Но это была вторая мысль, первая: у меня нет белья с лиловыми кружевами — (левое бедро ныло) — да честно говоря, не было никакого — Еще я успела сообразить, что ноги сложились, как никогда прежде: смогу ли я их расправить обратно? — как я пойду в МАрхИ? —… Но сознание уже плыло.

В носу защипало:

— Вставай, — я увидела белую противную ватку и попыталась отбиться.

Потом подумала, что загораживаю кому-то путь, и мысленно подскочила, но красивые смуглые существа с торсами в белом, оказывается, не более, чем проверяли мою сохранность: нет-нет, посмотреть не надо! — руки у меня функционировали хорошо, и я вытащила у склонившегося красавца — ого! — рапидограф.

— Я не могу, — ответила ему и, вспомнив, что людям с переломами полагаются горячие напитки, попросила кофе прямо на лестницу: собственно, за кофе я и свернула в «АПШУ».

*

Почему меня так магически привлекают снимки? В них я вижу больше, чем могло бы случиться тогда; в распечатанных — подробности проявляют новые сюжеты.

«Я расследую опыт невозможного», — написала недавно в блоге.

И сейчас бы я могла увидеть крашеные белой краской окна с настоящими выпуклыми подтёками и пылью на них, но засмотрелась на фото разрисованных пальцем лайт-боксов, имитирующих окна, и упала…

— О! Бродский! — один из парней поднимал мои фото.

На звук этой фамилии я очнулась и засобиралась: хотела увидеть этого рисовальщика вживую и одного, но вокруг было много и на снимках.

«Жизнь — кино, смерть — фотография», — говорила Сьюзен Зонтаг — одна из самых любимых пишущих женщин наряду с Лу Саломе. Хотя что я у них читала? Так же как Бродский мне когда-то ответил: «Мой любимый философ Диоген!» Я приподняла бровь, он запротестовал: «Но это не значит, что я много его читал!»

— В фотографии много эротического / Любовь и смерть щекочут друг друга, — я, к удивлению несущего мне кофе, писала его рапидографом прямо на ноге: сумка с блокнотом отлетела далеко.

— Зачем же ты пачкаешься, я вызвал скорую…

И второй поддержал:

— Как они тебя такую возьмут?

— И не надо меня… Я в МАрхИ…

Когда кофе был выпит, я, посмотрев на часы, действительно внезапно встала.

*

В МАрхИ лекцию задержали на час. Я сидела на столе и раскачивала ножками, забыв про лестничный опыт. Бродский ходил вокруг, я поздоровалась с ним из-за колоны, он ответил, но я тут же села прямо так, что меня опять не стало видно, поэтому выглянул он.

— А я Вам фотки принесла!

Он вышел из-за колоны.

— Большие?

— Не очень, — показала пальцами размер.

Скосился на карманы, барсеток не носит.

— Сейчас отдать, — мы в такт склонили головы, — Или потом? — я повернула свою и сделала рукой так, словно накрыла что-то.

— Сейчас, — оживляется Бродский, — Потом забудем.

И я, опять абсолютно не помня про боль, смоталась к сумке в центр зала.

*

Мне нравится, как Бродский листает фотки.

— Капля! — пальцем по сфотографированной голове.

[image]

— Ага, ро-ди-лась, — 10-го как раз был день рождения Александры Леонидовны, и подошедший потом Евгений Викторович нехотя рассказывал канючившему его Бродскому, где и что ей купил (Бродский ещё не знал, что подарит).

*

На мне была кофточка — черный шелк и буковки пушкиниански-размашистые из капрона.

Отдай бумаге то, что ей польстит.

Огонь, конечно, больше, чем петит

искания супруги в позах Музы,

но смертная прощает эти узы

и узнает в движениях тебя

не гладь шероховатую, а зря

истраченный рельеф.

Посвящение поэту когда-то было написано именно в этой вещице. С архитекторами я этой кофточки себе долго не позволяла. Недавно перечитывала текст Юрия Григоряна о Евгении Ассе «Художник и горизонт, или Тень архитектора»: «…стеной жилого дома оказывается книжный шкаф. Рассеянный солнечный свет должен пробиваться через книжные полки и тома. В доме, где много книг — много света». Мне нравится нарушение логики в текстах мужчин. Я полезла на антресоли и извлекла уже пропыленный шелк. Я хотела его постирать, но запах пыли — абсолютно антиэротический аспект покрова — на этот раз мне показался более уместным.

Что общего в книжной мудрости, женской рельефности под фрагментарно-капроновой латиницей и светом? Талмудическая внезапность эротического: «пал свет» — меня это определение заставляет волноваться.

В день накануне, придя заранее во ВХУТЕМАС, я долго лежала на этом сплетенном Лизой Шмиц белом ковре и смотрела на парашют.

[image]

Потом рассмеялась, вспомнив любимый фрагмент из «Счастливой Москвы» Андрея Платонова там, где атмосфера — это не цирк для пускания фейерверков из парашютов!

— Архитектура — это роскошь, а я — скромность, — вспоминала вечером. — Вот и не балуйся с огнем! — и я посыпала себя пылью.

Хотя сообразила про кофточку, перечитывая текст Юрия Григоряна. «Пыль — плоть света», — я вывела тогда ещё один закон соприкосновения их с Бродским поэтик. [Но эти розовые кружочки сквозь черные капроновые буковки — фигня. Сам он пришел полностью в розовой рубашке. Я его плохо видела в тот день, розовая рубашка, наверно, снова слезила мне взгляд].

Я уже стояла у колоны, весело спрыгнув, несмотря на болевшую ногу со стола.

На трепетно уважаемого мною архитектора что-то пало. Моя рассеянная оптика могла меня подвести: но, по-моему, это был секундный надрыв прямой траектории взгляда — миллиметровая трещина горизонта, если бы у взляда была тень, я бы ощутила прохладу быстрого и нежного касания.

— Здравствуйте, Ольга, — он уже смотрел прямо и, моментально оставив виз-а-ви, подошёл.

Я, ответно поприветствовав, не растерялась с просьбой:

— А можно 15-го прийти?

Он отвернулся:

— Если что-нибудь будет, — речь шла об обсуждении в учебной мастерской. — Видел тут пару студентов, надо им вставить.

— Так вот он стоит! — вернулся счастливый Бродский, до того озабоченный наличием проектора, и пожаловался на вялую уставшую ждать аудиторию.

— Выпустим Григоряна на разогрев, — отозвался Евгений Асс.

«Ага, в его розовой рубашке, ладно ещё в пиджаке».

Григорян в это время с краткими паузами помахивал Бродскому головой: иди сюда, — и через некоторое время снова: сю-да. Но тот улыбался и оставался здесь.

— Я, пожалуй, сольюсь с народом, — сказал Бродский наконец.

Дальше началось что-то невероятное — они с Евгением Викторовичем стали обсуждать девиц на ковре:

— Вон та в зеленых штанах, а?

Я теряла связь с реальностью — опыт явственнее потери сознания на лестнице «АПШУ».

*

Это, как в третьем классе внезапно обнаружить, что учительницы тоже писают, когда училке по истории лень станет тащится в учительский туалет через двор. Я, помню, от ужаса и растерянности стала снимать тогда с себя узкую юбку, сшитую с остатков, трансформированных в шорты братовых джинсов: «Что ты делаешь?! Это же не штаны!»

А недавно узнала, что мужчины стряхивают.

— Ты тоже стряхиваешь?! — остановила я Квиктайм (в фильме показали), уставившись на коллегу.

— Ну, а чё?

Я была под впечатлением весь день.

*

Тогда же, в МАрхИ, я вдруг вспомнила, что Владимир Паперный во сне мне говорил про стопроцентную серьёзность «Меганома», и с надеждой посмотрела на Григоряна, но он, снимая фиолетовый пиджак, так что и вовсе оставался в розой рубашке целиком, вдруг показал мне язык.

— Ак… А-а-а…

Я говорю, что видела плохо. На лестнице в «АПШУ» я даже немного порыдала, думая, что сломан копчик и всё такое. Опять вспомнила «Счастливую Москву», ее костыль и надписи влюбленных «как бы они хотели рожать от нее детей». Вечером в тот день мне тоже принесли костыли. Я внимательно их осмотрела, надписей не нашла и опять заплакала.

Я могла чего-то увидеть не то… Расстроенная женщина с заплаканными глазами…

— Что? — я повернулась к стоявшим рядом Евгению Викторовичу и Александру Бродскому: они-то всё видели хорошо, — «Он показал мне язык?» — хотела было уточнить, но они смотрели в другую сторону и всё ещё обсуждали девиц.

Я видела, как плавно опадает парашют, покрывая первой ту, что в зеленых штанах.

Еще недавно я писала: «архитекторы претенциозно приличны». И далее про приговор моему существованию, и потом ещё: про жизнь как росчерк молнии, потому что нельзя.

Паперный мне во сне всё ещё цитировал Колю Малинина на счет «Стольника»: коленок-ризалитов и того, что между… Я-то когда-то, написав, про «Арт-бля»: «женской продажной распахнутости хотите? Пожалуйте в Стольник!», потом два года мучалась: что же я наделала? А, оказывается, все знают!

*

«Потребность в смерти — одна из главных потребностей человека. Такая же естественная, как есть, спать и совокупляться», — мысли, записанные и неуспевшие исчертить икры, пока мне несли кофе на лестницу «АПШУ», снова перекатывались в голове.

Смерть, как кью-болл, разбивала пирамиду потребностей.

[image]

Лампочки, и без того едва теплящиеся под кофточкой, выключались. Маяки больше никому не хотели показывать причал.

Маячник убежал в горы.

продолжение следует в горах

Бродский наоборот Меганом

Александр Бродский строит без макетов. По крайней мере, может так. Лучшие свои вещи. Первую, например. Ресторан 95 градусов. На Клязьме.

Ноябрь. Может быть, начало декабря. Земля уже смёрзлась. По-над берегом ходит Бродский. Высматривается. Косится. Стряхивает с плеч снежок. Дышит на руки. Прячет нос в воротник. Знаменитый «человечек с носом» мелькает в пейзаже. Окажись здесь Александр Джикия, рисующий таких же, запечатлел бы. «Помню, как я удивился, увидев на многих картинках свой портрет. Это был точно я, но каким образом я туда попал?» — изумлялся Бродский на выставке тезки. Но случись в тот морозный тусклый денёк там Илья Уткин никак 95 градусов, может быть, и не вышло бы — он апологет квадратиков.

— Вбивайте!

— Чего?!

— Вбивайте! — говорит Бродский рабочим.

Выпили — поехало. Криво. Потом местные именовали причал 96 градусов — по количеству таковых в выглушенном тогда гастарбайтерами спирте.

— Надо переделать, — вмешивается бригадир.

— Нет-нет, — отстраняет его Бродский.

Распускает всех до завтра. Сам ходит, оглядывается. Бьёт ботинком новый ледок. Один. Земля безвидна. А потом — уже знает — с друзьями: водка, еда — горячая и простая, здешняя. Или вот ещё: с женой и чтоб дети бегали. Было бы где. И интересно.

— Папа! Папа! Там ыбы!

— Где-где?

— В по-у!!

Александр Бродский — архитектура

Архитектура присутствия. Местность рада. Для нее. Даже с ее участием. Вокруг уже вселенных в нее людей. По траекториям их счастья.

Причал не причал. Соображение какое-то. Зимой о лете. Из одиночества о близких, любимых. С какой-то тягой в их сторону.

. .

Александр Бродский — 95 градусов

.

Александр Бродский — 95 градусов (2)

*

У «Меганома» не так. Их много. Этот линию проведет, другой додумает. Третий в подвале соорудит. Четвертая сварочным аппаратом разделает. Макетов масса — порядка 60 у Театра на Таганке. Случаются и 1:1 — практикабли.

Отсюда, наверно, парадоксальное «вгрызаться в пустоту» (Юрий Григорян). Не населить — абстрагироваться. Уйти в «чистую форму». Не соучастие, как у Бродского, вещества — напротив: пурификация, амальгирование. Не случайна мечта Григоряна о золотом макете.

Также и доскональность изготовления. Заказчики соблазняются. Так было с «Деревней роскоши». Девелопер увидел, схватил, побежал: «Я нашёл то, что хотел!» У других и смотреть не стал. А был конкурс. Теперь Григорян так поступать студентам советует.

. .

Проект Меганом, Деревня роскоши

Бродский, как ребенок: лепит, а сам поднимает глаза… Аура какая-то. Задел существования: до и после. Ему всегда было трудно остановиться в своём фантазёрстве, повествовательности… Так маленькие рисовальщики создают миры. Вечно не успевает. Психология троечника. У «Меганома» — «отличника»: сделать с лихвой. Разница между «лишь наметить» и «освоить до конца». Если воспользоваться образом Евгения Асса: Бродскому достаточно сощуриться вдаль, осознать перспективу; Григоряну, по его же собственным словам в тексте о профессоре, непременно «подойти к горизонту и отбросить на него»… В случае Асса было: тень, у Григоряна, ну, допустим, солнечный зайчик или фонариком посветить типа того, которым Юрий Любимов на репетициях командует. Благо горизонты традиционно воспринимаются как самые малозаселенные пространства, иначе — «растворился бы от ужаса».

Предельная эмоциональность — точнее стремление ее изжить — ещё один пункт меганомовской методологии. Библейская амплитуда: «(н)и холоден, (н)и горяч». Не случайно пылающий белый в клубе 300 Юрия Григоряна уравновешивается углистым по рисунку черно-красным Александры Павловой. У самого Юрия мотив горения в последнее время застывает в белой кладке почти ледяного по ощущению куба со странно вытянутым пандусом — композиция «Без названия № 2» (на выставке «Русское палладианство», МУАР, 30 ноября 2008 — 14 января 2009). Характерно, что раньше этот объект был в южном исполнении — эскиз «Дом у моря», опубликованный в 1-ом номере русского журнала INTERNI, октябрь-ноябрь 2007. Этот дуализм изначален в методологии (доводимой до мифологии) объединения. Уже в первом проекте, давшем название группе, Меганом — инверсия пещеры и стеклянной балки: темень — свет, простор — схлоп, страшно — уютно и т.д. Потом этот принцип был отражен в кредо Юрия Григоряна: «Мираж — Реальность, Легкость — Тяжесть, Бутон — Плод, Свет, Форма, Социум, Мечта». Если им удастся противоположности объединить, не загасив, наверно, это мог бы быть прорыв в современной российской архитектуре. Отчасти, в динамике кредо Григоряна уже ритмически обозначен этот выход из дуалистической раскачки. Правда, четвертичные структуры всё еще предполагают внутренний антагонизм. Снятие его традиционно — в троичных анклавах. Ну, там если всё ещё в пространстве кредо, то, допустим, Мечту в метафизику опрокинуть (а то макет из золота — что за буржуинство? Жить у моря — тоже такой весьма посюсторонний вариантец). Творческой социальности — не касаемся, хотя она, безусловно, во многом определяет почерк. Ну, это как в начале поста: случился бы ресторан 95 градусов в российской архитектуре, будь Бродский с Уткиным также вместе? — ведь нет.

Примечательна в кредо Григоряна подчеркнутая субъектность высказывания. Здесь читается отсылка не только к известной стихотворной инструкции Иосифа Бродского (разумеется, любимый поэт Александра Бродского), но и к размышлениям практика и теоретика архитектурной поэзии Евгения Асса. Сравнить кредо Асса там же в рамках проекта ЦСА: «Стараясь достичь в архитектуре поэзии и теплоты, я пользуюсь своего рода стихотворной техникой, подбирая очень немногочисленные, но очень точные слова и соединяя их в очень точном порядке». Но практику Асса так просто в блоговых почеркушках, конечно, не ‘поосмысляешь’)).

Отмечу лишь неожиданный нюанс: эмоциональная амплитуда «меганомовского» спектра: сворачивается у Асса до устойчивого равновесия «архитектуры положительного нуля» (так он в своей монографии определил работы Буркхалтер и Суми) [1]. Суть дефиниции, взятой из физики: оптимальный баланс необходимого и достаточного. У Асса в методологии эмоциональный посыл оттесняется главенством здравого смысла, который в предпочитаемой профессором архитектуре становится искусством [2]. У Бродского доминируют — механизмы памяти и воспоминания («припоминания и узнавания» — в рефлексии Евгения Асса [3]). Философ начала прошлого века Федор Степун разделял память, обращенную к вечному (будущему) плюс всеобщему и воспоминания — к прошлому, преимущественно и прежде всего своему [4]. Не буду здесь подробно останавливаться на аспекте темпоральных стратегий данных авторов — это тема отдельно рассмотрена в научном тексте «Тернарная модель авторского самоопределения в интерсубъективном пространстве современной культуры» (доклад на Всероссийской научной конференции «Философия или новое интегративное знание», публикация в сборнике докладов, Ярославль, 2007). Замечу лишь, что у всех художественное время двоится: у Бродского, в соответствие с уже указанным тезисом Степуна, прошлое-будущее, у Асса — будущее-настоящее, у «Меганома» — настоящее-будущее. (Чтобы обосновать пришлось прибегнуть аж к формулам блаженного Августина)). Семён всегда ржал над моими, в частности научными текстами, где через запятую, допустим, со ШтоРаМагом могли оказаться Павел Флоренский, Людвиг Бинсвангер, Жиль Делез и др. .

.

*

У Бродского сооружения поделчаты, эскизны. Меганомовский объект с пломбой — ещё на стадии макета: «готов». «Слишком красива, почти уродец» — вывел Сергей Шаргунов в «Ура!» Условно преодоление этого крена в николо-ленивецком сарае — «архитектура по рецепту» — вроде как гибкая вещь. Но опять же рецептура отлита в стихотворной форме («слов не выкинешь») и мифологизирована (рост Александры Павловой как модуль). Есть в этом что-то неархитектурное: сверх, недо, над. Высокомерие формы над присутствием в местности. Оттого-то, наверно, меганомовские изобретения так рвутся из — взрываются просветами (просверлами), готовы истаять, как воск — визуально ещё вилла Роза до свечения парафиновых камушков Красной Поляны.

. .

Проект Меганом, восковой макет

«Если натурализм и графическая виртуозность архитектурного изображения слишком велики, если в них не остается места, куда бы могли проникнуть наше воображение или сомнение в реальности изображения, само изображение становится объектом нашего желания, и тоска по реальному объекту пропадает, поскольку в изображении ничто не указывает на возможную реальность за ним. Изображение больше ничего не обещает. Оно соотносится только с самим собой», — пишет Петер Цумтор в статье «Способ смотреть на вещи» [5].

У Бродского постройки, как макеты. У «Меганома» наоборот.

.

.

1 См. Евгений Асс. Следы/ фрагменты интервью в разных изданиях с 1990 по 2006 годы на сайте http://www.asse.ru/texts/articles/6/?pubs_page=2

2 Там же.

3 Евгений Асс. Портрет архитектора и [или/как] художника// Проект Россия № 41, 2007. – С. 72.

4 Федор Степун Пореволюционное сознание и задача эмигрантской литературы// Новый град, Париж, 1935, № 10, С. 12–28.

5 Петер Цумтор «Способ смотреть на вещи», 1988 © Перевод с английского Кирил Асс, 1998

Смотри на Мавзолей глазами Ленина

— Интересно, как бы Ленин ко всему этому отнесся? — говорит Семён.

— К этому? — киваю на открытое окно с постом про Мавзолей со стразами Юрия Аввакумова.

— Вообще ко всему… Он же не знал, что ему Мавзолей построят. И это, — тычет туда же, — Ни у кого вообще ведь могила не становилась арт-объектом.

— А памятники?

— Ну, их же не делали экспонатами выставок.

— Смотри на Мавзолей глазами Ленина, — начинаю ржать я.

— Буржуев.

— Ну, да, у Дмитрия Гутова изначально: «Смотри на буржуев глазами Ленина».

— Да, нет, здесь скорее глазами буржуев — на Мавзолей Ленина.

— А-а, ну да, а если Ленина, так это скорее интерьерная тема…

— Нет, если бы он вышел…

— Ну, и чё, если бы он вышел?

— Придумал бы, как его украсить…

— И как?

— Наверно, вообще удивился бы: О-о! Мавзолей! Он же вообще недолго жил, а в Мавзолее уже дольше лежит.

— Ой, это ж его при Крупской туда положили.

— Да, она же долго жила.

— Вот бы чего не хотела.

— Ходила, говорила: Привет, Володя! Как лежится?

— Ы-ы! И воскресать там будет…

— Тогда всё и посмотрит…

— Да нет, там легенда какая-то, что кости по каким-то подземным туннелям будут катиться к Маслиничной горе в Израиле. Там будет Страшный Суд.

Маслиничная гора, Израиль

— А он на метро поедет.

— Слушай кости будут катиться, а у него-то и не кости…

— Ну, много таких: фараоны всякие, Пирогов… Да ведь и святые!

— Святые на Суд не являются, но уже перешли из смерти в жизнь…

— Ну, и на Ленина даже посмертные покушения были: взорвать его хотели, стреляли…

— А он живее всех живых… И вот трансмемориально стразами покрылся…

— Да, как оспинки такие, стразы…

— Ой! Ужас какой! Хватит! Хватит!

мрачный белый

Оказывается, Олег Пащенко, кроме всего прочего, ещё и «Глубоко Верующий Воцерковлённый Интеллектуал™». Взволнована. А я всё думала, чё он в ArtLebedev вечно перебинтован?

Не могу не скопастить, любимое меловое из Г.К. Честертона (ну, разве что после эссе о жонглере Божием Франциске из Ассизи: «не поймут многие… которых Господь не ломал, чтобы создать заново» и т.д.)

Там ещё про оберточную бумагу — тоже любимое, еще с детства, зная про Марино-Цветаевский бумаскетизм. Хотя помню, Ирина Коробина в ц::са меня остервенело пилила за белые черновики. Там, в пространстве без окон, в женско-шипящей социальности — белый квадрат как выход, тогда еще символ, потом осуществление с инфернальным пламенем к центру — почти как 118 Псалом на кардиограмме под гипертекстуальной библейской радугой.

Здесь про белый, про огненность целомудрия, про боль добродетели.

гипертекстуальная библейская радуга *

«Белый — это цвет; не отсутствие цвета, а определённый, сияющий цвет, яростный, как багрянец, и чёткий, как чернота… белое — самый настоящий цвет.

Добродетель — не отсутствие порока, не бегство от нравственных опасностей; она жива и неповторима, как боль или сильный запах.

Милость — не бесхребетность; она конкретна и ярка, словно солнце; либо вы её знаете, либо нет.

Целомудрие — не воздержание от распутства; оно пламенеет, как Жанна д’Арк.

Бог рисует разными красками, но рисунок Его особенно ярок (я чуть не сказал — особенно дерзок), когда Он рисует белым».

Вот, из блога «Самого Мрачного Дизайнера Рунета™».

Ну, почему у мужиков вера всегда органична (так же и у Гора Чахала), а у барышень любое слово по юрисдикции экстремизма? Ну, это понятно, «да умолчит женщина о своём служении…» И учить строго-настрого после ляпа в Эдеме… Типа религиозная интонация только внутри женского или исключительно сочувствующего/превосходящего мужского сообщества?

* картинка: текстовые связи внутри Библии. Из журнала Популярная механика.

птички Бродского

У меня вообще часто открыт сайт Бродского. Семён говорит, что со временем там психоделические птички сильнее орать начинают.

— Ольга, открой сайт, — он у меня обычно не активным окном, — может, там уже чёрти что на сайте творится!

— Ага, презервативом в птичек кидаются.

Моя кошка не переносит эти звуки. Закрывает лапами крест накрест морду:

— Достала уже со своими птичками!