Архив метки: Илья Уткин

дело в шляпе / nobody knows

Господи, так прикольно: кто же сейчас из мужчин носит шляпы? А у Бродского все в шляпах. И в пивнушке.

[image]

Александр Бродский «Пивной зал с трибуной». 2009.

Вот когда-то ляпнула, что за такова бы пошла замуж.

[image]

(Подошла бы посмотрела за парапет… Завязала б дождинки над ним в узелок и сказала: «Пойдём!»)

Так вот ведь теперь вспомнили и рассмеялись, потыкивая в монитор с картинкой «Пивного зала»:

— Ольга, тебе туда!

Наверно, человеки в шляпах еще из офортов. Всё чаще, кстати, от «стариков-мэтров» слышишь, что идеи все из молодости — потом мастерство (их воспоминания и новой обработки).

[image]

Александр Бродский, Илья Уткин Crystal Palace. 1989/90.

«Crystal Palace», Central Glass Co. Competition. Japan Architect. Tokyo, Japan, 1982. Sea-weed swarms with Transparent [minnows] Catch them— They shall thaw without a trace. Basho Crystal Palace is a beautiful but unrealizable dream [.] a Mirage which calls you always [,] seen at the edge of [the] visible. But as each dream [is seen] in close examination [,] it will prove the other thing than it seemed [from] afar. [It stands on the edge of the city.] A person who wants to visit it will make a long way through the town borderland, blocks of slums and dumps but co ming at last to the Palace find neither roof nor walls—only the huge glass plates, stuck into the huge box of sand. A Mirage remains simply a Mirage, though it can be touched. Passing from one glass chink to another, a visitor will walk [through] the Palace . . . and find himself at the border of a small square, where the Landscape commences . .. Did he learn the very essence of the Crys­tal Palace [? W]ill he have a desire to visit it once more? Nobody knows . . .

Бродский наоборот Меганом

Александр Бродский строит без макетов. По крайней мере, может так. Лучшие свои вещи. Первую, например. Ресторан 95 градусов. На Клязьме.

Ноябрь. Может быть, начало декабря. Земля уже смёрзлась. По-над берегом ходит Бродский. Высматривается. Косится. Стряхивает с плеч снежок. Дышит на руки. Прячет нос в воротник. Знаменитый «человечек с носом» мелькает в пейзаже. Окажись здесь Александр Джикия, рисующий таких же, запечатлел бы. «Помню, как я удивился, увидев на многих картинках свой портрет. Это был точно я, но каким образом я туда попал?» — изумлялся Бродский на выставке тезки. Но случись в тот морозный тусклый денёк там Илья Уткин никак 95 градусов, может быть, и не вышло бы — он апологет квадратиков.

— Вбивайте!

— Чего?!

— Вбивайте! — говорит Бродский рабочим.

Выпили — поехало. Криво. Потом местные именовали причал 96 градусов — по количеству таковых в выглушенном тогда гастарбайтерами спирте.

— Надо переделать, — вмешивается бригадир.

— Нет-нет, — отстраняет его Бродский.

Распускает всех до завтра. Сам ходит, оглядывается. Бьёт ботинком новый ледок. Один. Земля безвидна. А потом — уже знает — с друзьями: водка, еда — горячая и простая, здешняя. Или вот ещё: с женой и чтоб дети бегали. Было бы где. И интересно.

— Папа! Папа! Там ыбы!

— Где-где?

— В по-у!!

Александр Бродский — архитектура

Архитектура присутствия. Местность рада. Для нее. Даже с ее участием. Вокруг уже вселенных в нее людей. По траекториям их счастья.

Причал не причал. Соображение какое-то. Зимой о лете. Из одиночества о близких, любимых. С какой-то тягой в их сторону.

. .

Александр Бродский — 95 градусов

.

Александр Бродский — 95 градусов (2)

*

У «Меганома» не так. Их много. Этот линию проведет, другой додумает. Третий в подвале соорудит. Четвертая сварочным аппаратом разделает. Макетов масса — порядка 60 у Театра на Таганке. Случаются и 1:1 — практикабли.

Отсюда, наверно, парадоксальное «вгрызаться в пустоту» (Юрий Григорян). Не населить — абстрагироваться. Уйти в «чистую форму». Не соучастие, как у Бродского, вещества — напротив: пурификация, амальгирование. Не случайна мечта Григоряна о золотом макете.

Также и доскональность изготовления. Заказчики соблазняются. Так было с «Деревней роскоши». Девелопер увидел, схватил, побежал: «Я нашёл то, что хотел!» У других и смотреть не стал. А был конкурс. Теперь Григорян так поступать студентам советует.

. .

Проект Меганом, Деревня роскоши

Бродский, как ребенок: лепит, а сам поднимает глаза… Аура какая-то. Задел существования: до и после. Ему всегда было трудно остановиться в своём фантазёрстве, повествовательности… Так маленькие рисовальщики создают миры. Вечно не успевает. Психология троечника. У «Меганома» — «отличника»: сделать с лихвой. Разница между «лишь наметить» и «освоить до конца». Если воспользоваться образом Евгения Асса: Бродскому достаточно сощуриться вдаль, осознать перспективу; Григоряну, по его же собственным словам в тексте о профессоре, непременно «подойти к горизонту и отбросить на него»… В случае Асса было: тень, у Григоряна, ну, допустим, солнечный зайчик или фонариком посветить типа того, которым Юрий Любимов на репетициях командует. Благо горизонты традиционно воспринимаются как самые малозаселенные пространства, иначе — «растворился бы от ужаса».

Предельная эмоциональность — точнее стремление ее изжить — ещё один пункт меганомовской методологии. Библейская амплитуда: «(н)и холоден, (н)и горяч». Не случайно пылающий белый в клубе 300 Юрия Григоряна уравновешивается углистым по рисунку черно-красным Александры Павловой. У самого Юрия мотив горения в последнее время застывает в белой кладке почти ледяного по ощущению куба со странно вытянутым пандусом — композиция «Без названия № 2» (на выставке «Русское палладианство», МУАР, 30 ноября 2008 — 14 января 2009). Характерно, что раньше этот объект был в южном исполнении — эскиз «Дом у моря», опубликованный в 1-ом номере русского журнала INTERNI, октябрь-ноябрь 2007. Этот дуализм изначален в методологии (доводимой до мифологии) объединения. Уже в первом проекте, давшем название группе, Меганом — инверсия пещеры и стеклянной балки: темень — свет, простор — схлоп, страшно — уютно и т.д. Потом этот принцип был отражен в кредо Юрия Григоряна: «Мираж — Реальность, Легкость — Тяжесть, Бутон — Плод, Свет, Форма, Социум, Мечта». Если им удастся противоположности объединить, не загасив, наверно, это мог бы быть прорыв в современной российской архитектуре. Отчасти, в динамике кредо Григоряна уже ритмически обозначен этот выход из дуалистической раскачки. Правда, четвертичные структуры всё еще предполагают внутренний антагонизм. Снятие его традиционно — в троичных анклавах. Ну, там если всё ещё в пространстве кредо, то, допустим, Мечту в метафизику опрокинуть (а то макет из золота — что за буржуинство? Жить у моря — тоже такой весьма посюсторонний вариантец). Творческой социальности — не касаемся, хотя она, безусловно, во многом определяет почерк. Ну, это как в начале поста: случился бы ресторан 95 градусов в российской архитектуре, будь Бродский с Уткиным также вместе? — ведь нет.

Примечательна в кредо Григоряна подчеркнутая субъектность высказывания. Здесь читается отсылка не только к известной стихотворной инструкции Иосифа Бродского (разумеется, любимый поэт Александра Бродского), но и к размышлениям практика и теоретика архитектурной поэзии Евгения Асса. Сравнить кредо Асса там же в рамках проекта ЦСА: «Стараясь достичь в архитектуре поэзии и теплоты, я пользуюсь своего рода стихотворной техникой, подбирая очень немногочисленные, но очень точные слова и соединяя их в очень точном порядке». Но практику Асса так просто в блоговых почеркушках, конечно, не ‘поосмысляешь’)).

Отмечу лишь неожиданный нюанс: эмоциональная амплитуда «меганомовского» спектра: сворачивается у Асса до устойчивого равновесия «архитектуры положительного нуля» (так он в своей монографии определил работы Буркхалтер и Суми) [1]. Суть дефиниции, взятой из физики: оптимальный баланс необходимого и достаточного. У Асса в методологии эмоциональный посыл оттесняется главенством здравого смысла, который в предпочитаемой профессором архитектуре становится искусством [2]. У Бродского доминируют — механизмы памяти и воспоминания («припоминания и узнавания» — в рефлексии Евгения Асса [3]). Философ начала прошлого века Федор Степун разделял память, обращенную к вечному (будущему) плюс всеобщему и воспоминания — к прошлому, преимущественно и прежде всего своему [4]. Не буду здесь подробно останавливаться на аспекте темпоральных стратегий данных авторов — это тема отдельно рассмотрена в научном тексте «Тернарная модель авторского самоопределения в интерсубъективном пространстве современной культуры» (доклад на Всероссийской научной конференции «Философия или новое интегративное знание», публикация в сборнике докладов, Ярославль, 2007). Замечу лишь, что у всех художественное время двоится: у Бродского, в соответствие с уже указанным тезисом Степуна, прошлое-будущее, у Асса — будущее-настоящее, у «Меганома» — настоящее-будущее. (Чтобы обосновать пришлось прибегнуть аж к формулам блаженного Августина)). Семён всегда ржал над моими, в частности научными текстами, где через запятую, допустим, со ШтоРаМагом могли оказаться Павел Флоренский, Людвиг Бинсвангер, Жиль Делез и др. .

.

*

У Бродского сооружения поделчаты, эскизны. Меганомовский объект с пломбой — ещё на стадии макета: «готов». «Слишком красива, почти уродец» — вывел Сергей Шаргунов в «Ура!» Условно преодоление этого крена в николо-ленивецком сарае — «архитектура по рецепту» — вроде как гибкая вещь. Но опять же рецептура отлита в стихотворной форме («слов не выкинешь») и мифологизирована (рост Александры Павловой как модуль). Есть в этом что-то неархитектурное: сверх, недо, над. Высокомерие формы над присутствием в местности. Оттого-то, наверно, меганомовские изобретения так рвутся из — взрываются просветами (просверлами), готовы истаять, как воск — визуально ещё вилла Роза до свечения парафиновых камушков Красной Поляны.

. .

Проект Меганом, восковой макет

«Если натурализм и графическая виртуозность архитектурного изображения слишком велики, если в них не остается места, куда бы могли проникнуть наше воображение или сомнение в реальности изображения, само изображение становится объектом нашего желания, и тоска по реальному объекту пропадает, поскольку в изображении ничто не указывает на возможную реальность за ним. Изображение больше ничего не обещает. Оно соотносится только с самим собой», — пишет Петер Цумтор в статье «Способ смотреть на вещи» [5].

У Бродского постройки, как макеты. У «Меганома» наоборот.

.

.

1 См. Евгений Асс. Следы/ фрагменты интервью в разных изданиях с 1990 по 2006 годы на сайте http://www.asse.ru/texts/articles/6/?pubs_page=2

2 Там же.

3 Евгений Асс. Портрет архитектора и [или/как] художника// Проект Россия № 41, 2007. – С. 72.

4 Федор Степун Пореволюционное сознание и задача эмигрантской литературы// Новый град, Париж, 1935, № 10, С. 12–28.

5 Петер Цумтор «Способ смотреть на вещи», 1988 © Перевод с английского Кирил Асс, 1998

ЦИХ к НГ!

В канун Нового года — будет праздничный проект ЦИХа: ёлка и подарки от Александра Бродского, «Атом архитектора», а также экзотические впечатления и выпитые 4 литра саке от Тотана Кузембаева, штурм Кремля, мраморное яйцо и любимый сюрприз Михаила Лабазова в пересказе Андрея Савина, новогодняя индейка в октябре у Александры Павловой, «воспитанный» (по словам Николая Лызлова) Юрий Григорян, ледяные избушки Обледенения архитекторов, похоронки и страшный знак от «Проекта Меганом», валенки для Андреаса Хуна, Цех 5 и по Золотому кольцу за постновогодней фактурой от Алексея Козыря и многое другое.

А пока Александр Бродский прошлых НГ:

Александр Бродский — Новый Год

Разумеется, римейк знаменитого «Театра без сцены, или Блуждающего зрительного зала на 198 мест» (совместный с Ильёй Уткиным конкурсный проект 1986 года)

Александр Бродский — открытка

Это пристарстие Бродского к римским цифрам — почти как наша дань классицизму — поздравить иначе мы уже не можем))

И это помимо наших сумасшедших циховых ёлок!

7 лет новогодней ЦИХ-концептуализации:

Ёлка 2008

Ёлка 2007

Ёлка 2006

Ёлка 2005

Ёлка 2004

Ёлка 2003

Ёлка 2002

ёлка

[image]

[image]

[image]

[image]

[image]

[image]

[image]

Каша от Уткина, или Орешков для Асса!

Когда приходишь в гости к Илье Уткину, звучит:

– Каши?

На ошарашенное покачивание головой:

– Тогда, может, борща? — хозяин смотрит в упор, но исподлобья, выждав, отпускает хватку взгляда, разворачивается и уже вразвалку идёт вглубь мастерской.

Перекрестившись на Казанскую с неизменно теплящейся лампадкой, следуешь за ним.

И там он уже:

– Боже, какая древность! — это на пленочный диктофон Ирины Коробиной, когда с моим цифровым она укатила в Швейцарию брать интервью у Петера Цумптора.

Впрочем, видимо, усмотрев в этом что-то родственное, начинает про Калипсо и про то, что действительно время может шалить… Показывает вертел в подвале проектируемой им виллы, на котором через пару лет будут зажаривать быков.

Некоторое время спустя в округлом проеме появляется невысокая улыбчивая Пенелоппа, и я вырубаю свою древность, на которой есть уже следы уткинской.

– Спасибо.

*

Евгений Асс встречает либерально-демократически:

– Чай, кофе, алкоголь?

Во время беседы ловит накидывающую пальтишко девицу:

– Ку-да?

– За пече-е-еньем, — тонким голоском отвечает застигнутая врасплох и перестает застегивать пуговицы.

Пауза, которая прерывается всеобщим счастьем:

– Тогда и мне орешков к Hennessy купи!

Но не тут-то было:

– Деньги есть?

– Мне дали 300 рублей на печенье, — всё ещё не шевелится и только хлопает глазами она.

Евгений Викторович скидывает свою ногу со своей второй ноги, роется в кармане, достает бумажник, а — пусто.

– Кризис? — спрашиваю я.

Он строго взглянув, вынимает огромный ключ из второго. Гордо проследовав мимо, возвращается с какой-то купюрой большого номинала, пока я вчитываюсь в его карандашные каракули напротив присланных мною по мейлу вопросов.

– Не на все, — напутствует слегка уже поджаревшею застегнутую на все пуговицы и обмахивающую себя руками любительницу печенья.

Девушка уходит (при мне так и не вернулась), приходит другая… По мастерской то и дело снует молодежь. Хотя, когда я шла сюда, коллеги разводили на слухи: «Асс мастерскую распустил»… И я, поглядывая на нежнейшую блондинистую Лизу, думала: «Да-а, если такую, значит, точно кризис». Все равно как, если б Уткин иконку запродал — приходишь: ни харчей, ни образов, одни вертелы для бычков, которых тоже нет.

Тогда же я, кстати, вспомнила ошеломившее меня от Юрия Григоряна: «Половина архитектурных бюро, я надеюсь, разорится» (это он с журналом «Большой город» своими надеждами на кризис поделился). Хотя, судя по тому, что там же следом Евгений Асс говорит, что через семь Григоряну будет 50, а ему самому 70, и они плюс еще несколько имен и есть то, «что будет с русской архитектурой в 2015 году», эти кризис переживут.

моё про орешки здесь.

Опять же кризис, и, кстати, ура! в лит_блоге

Уткин о Бродском

недавно общалась с Ильей Уткиным, говорили про Бродского:

– Понимаете, пока «профессиональные» архитекторы, глядя на здание, будут оценивать его масштаб и пропорции, Саша может заметить подтек под карнизом… И это для него станет творческим импульсом.

Александр Бродский

публик_акции

вот некоторые из опубликованных в последнее время статей:

Экополис// журнал ЭКА

[image] [image]

интервью с Ильей Вознесенским и Семёном Расторгуевым о будущем Москвы: коллапсе, запустении, превращении в аэрополис, обжитом подземелье центра и высотном производственном городе-спутнике.

Бастион сопротивления// ЭКА

[image]

про дом Ильи Уткина в деревне Бодачёво, авторская часть здесь

Дом-гармошка// ЭКА

[image]

швейцарские эксперименты: из 24 кв м 70 и др.

Никто не рискует// газета Ведомости

[image]

память о том, что будет

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Екклесиаст, 1:11

Прочитала и стала вспоминать: где? У Бродского с Уткиным на офорте «Стеклянной башни».

The thing that hath been, it is that which shall be; and that which is done is that which shall be done: and there is no new tiling under the sun. Is there anything whereof it may be said, See, this is new? It hath been already of old time, which was before us. Ecclesiastes 1:10,11

Glass Tower

*

Когда-то выводила двоящуюся темпоральность работ Александра Бродского с самым парадоксальным размахом прошлое-будущее*, оперируя дефинициями Федора Степуна, который разделял память, обращенную к вечному (будущему) плюс всеобщему и воспоминания — к прошлому, преимущественно и прежде всего своему [1]. Приведенная цитата Екклесиаста, взятая Бродским и Уткиным в качестве эпиграфа к Стеклянной башне, лишь подтвержает предположение.

По-моему, это вообще формула Бродского: память о том, что будет. (Весьма экологичное, кстати, memento). У Ильи Уткина всё-таки стрелка больше съезжает назад, чем на потом — «погружение» в АнтиЛету. У Бродского при всей его футурофобии ощущение в инсталляциях как будто в будущем он уже был и смотрит на сегодня оттуда, а здесь помнит, что было там.

*

тема отдельно рассмотрена в научном тексте «Тернарная модель авторского самоопределения в интерсубъективном пространстве современной культуры» (доклад на Всероссийской научной конференции «Философия или новое интегративное знание», публикация в сборнике докладов, Ярославль, 2007).

[1] Федор Степун Пореволюционное сознание и задача эмигрантской литературы// Новый град, Париж, 1935, № 10, С. 12–28.

Дом для человека

У всякого журналиста бывают кусочки, которые не вошли в итоговый текст, но чем-то когда-то поразили и порадовали автора. И хотя Джепп (Джони Депп) в киношке «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» предупреждал: «Никогда не пытайтесь понять переписку журналистов!» Состоит она зачастую из этих фраз. А насколько ими изобилуют их блоги. Вот статья Петра Фаворова об Александре Бродском явное тому подтверждение.

Ну, как так в публикации пропустить про двух красноухих черепах?! И чтобы я делала, если бы Фаворов не разместил исходник, жила бы и не знала? Про красноухих америанских черепах, которых Бродский кормит с руки креветками?

Недавно писала текст про дом Ильи Уткина. Про крокодилов я уже здесь размещала. Шла потом счастливая вдоль всей Покровки и улыбалась встречным и витринам. На одной из них «Ангел улетел» — я так запомнила, на самом деле: «Кафе Ангел закрылось». Но мне было весело и со своими крокодилами. Как может лицо такого интеллигентного человека как Илья Уткин изобразить крокодила? А может.

[image]

И я была счастлива этим в тот вечер.

Еще он тогда обронил: «Дети радуются снегу, как собаки!» И я тоже была рада этому сравнению. Возвращалась домой по заметенному снегом Царицыну и пару раз не удержалась встала в сугроб на четвереньки, чтобы порадоваться этой субстанции, как собака, и вспомнить детство. Летом буду гонять здесь на велике, падать и тоже вспоминать.

Вот начало текста про дом Ильи Уткина (в журнале подисправлено).

Дом для человека

Илья Уткин знает, какое жилье нужно человеку, рожденному на земле

Раз в две недели архитектор, руководитель мастерской «U-студия» Илья Уткин уезжает из Москвы: «продышаться от грязи, суеты, треволнений». И вообще готов перебраться из столицы в дом, построенный недавно на берегу Рыбинского водохранилища. Провести интернет — жить и работать здесь.

[image]

Как и сруб Николая Лызлова, о котором мы писали в первом номере журнала ЭКА, построено жилище Ильи Уткина на территории Тверской области. Похоже она становится столь же обетованной для московских зодчих, как и Калужская земля, где только что ‘отгулял’ уже традиционный фестиваль «Архстояние»…

Полностью текст см в журнале ЭКА.

[image]

А вот кусочек, который не вошел в публикацию.

***

Пару лет назад мы говорили с Ильей Уткиным о вилле «Калипсо», спроектированной им для курорта Пирогово. Помню, больше всего меня потрясли вертелы в подвале для жарки целых быков. Это, конечно, далеко не все, но что-то говорит об архитектуре, о том, какой она в случае этого заказа может быть. Напоследок я попросила тогда автора показать его собственный дом. В глянцевом для состоятельного бомонда журнале, в котором я тогда работала, планировалась тема «Дом архитектора». Он показал и дернул плечами. Я растерялась. Сруб уже стоял, но какое-то ощущение стройки еще было. Интерьер — не продуман, на скорую руку, что называется, «перекантоваться». Это был вопиющий антигламур. В тот журнал мне про него нечего было написать.

[image]

Сейчас я подолгу разглядываю эти фотографии. Мне хочется сказать про этот дом так, как Мартин Хайдеггер про греческий храм, он, дескать, просто стоит здесь на берегу Рыбинского водохранилища и ничего не значит. Это просто дом, я бы даже уточнила для человека, и вспомнив, про то, как недавно Илья Уткин разграничил классическую и модернистскую архитектуру в тексте к 500-летию Андреа Палладио, добавила бы: рожденного на земле. Я не знала, когда работала в глянцевом журнале, и до сих пор не знаю, зачем человеку обязательно нужен диван от Francesco Molon, но зачем ему добротные скамьи и кровати из пахучего гладкого массива сосны, я знаю: чтобы сидеть на них и спать. Здесь стол — это стол, а кровать — просто кровать.

[image]

[image]

Экология от слова oikos (от греч. «дом»). В этом слове, по мнению Д. С. Лихачева, воплощено понимание цельности и целесообразности мира. И экологически чистое жилье — это не только постройка из натуральных материалов желательно с применением энергоэффективных технологий, но и дом, очищенный от всего наносного, навязанного рекламой, чьим-то мнением или собственным понтом.

Экология начинается с ощущения мира как дома. Илью Уткина расстраивает на улицах Москвы грязь с реагентами, которой поливают улицы в городе в целях тотальной борьбы со снегом. «Человеку в наших широтах зимой нужен снег. Без снега невозможно психически перенести бесконечно долгую и серую зиму. Чистый, искрящийся, дающий надежду, как Новый год! Москва задыхается без снега» — архитектор-классицист словно взыскует устойчивого баланса не только в архитектуре, но и в целом во всей окружающей среде будь то центр столицы или провинциальная глушь.

[image]

Там, в Тверской области, его огорчают толпы праздных туристов, замусоривающих округу, вырубающих лес, разбивающих джипами лесные просеки. Он ходит потом с детьми и собирает уродующие природу пластиковые пакеты, бутылки и пивные банки. Потому что он хозяин на этой Земле.