Архив метки: Эка

архитектура с профилактикой одиночества

Архитектор Петер Цумтор — прицкеровский лауреат этого года. Он не анахорет, но в студии этого швейцарца мало кто был, не говоря уже о доме. Последние 20 с лишним лет он живет в кантоне Граубюнден на юге Швейцарии. Здесь на хуторе Хальденштайн в 1986 году он построил себе дом из реек с квадратным окном. В этой постройке тогда уже практикующий архитектор Цумтор впервые узнал себя как автора. Сейчас это его студия: 12 сотрудников, сад и горы окрест.

Цумтор работает страстно и осторожно. Время в его объектах такой же строительный материал, как и — горы, солнечный свет, вода. Он сам назначает сроки реализации своих проектов, чтобы позволить, как он говорит, архитектурным «телам» полностью развиться. Темп, маркетинг, инвестиции вдумчивый швейцарец ненавидит. Когда узнал, что где-то в Германии фермеры деревни Вахендорф хотят построить часовню в честь Брата Клауса (Никлауса фон Флюэ), взялся за работу с условием символической платы — это любимый святой его матери. Проектировал и строил 5 лет (Музей Колумба по-соседству в Кельне — 10).

Посетив Москву, почувствовал, что современная российская архитектура — во многом воплощение ненавистного ему «экономического помешательства». Заинтересовала лишь Клязьма (постройки Пансионата Клязьминского водохранилища). Тотан Кузембаев показывал ему свои работы. Потом услышал: «Приезжай посмотреть на мои». И Тотан поехал. Пару раз заблудился и, отчаявшись, так и сказал таксисту в соседнем городке: «На хутор к Цумтору». Тот кивнул и отвез. Это поразило. Хуторяне также сразу указали на обитель архитектора.

В ответной речи на решение Прицкеровского жюри лауреат признался, что саморекламой не увлекался никогда. Однако его знают все: местные таксисты и коллеги на других континентах. В прошлом году его, например, чествовали японцы своей PraemiumImperiale («императорской премией») — апологета столь ценимой и в Стране восходящего солнца «осязаемой тишины» это поощрение удивило меньше, чем раскрученный Прицкер этого года. В зданиях Цумтора нет модных трендов, но — самообладание, самоочевидность, целостность, долговечность, чувственность, молчаливость, теплота. Список реализованных объектов скромен, но если сравнить его с перечнем полученных престижных наград, количество совпадет.

Дом, который первым среди построек швейцарского коллеги увидел Тотан, уже стал серо-белесым. Этот тот самый, построенный в 1986 году. С улицы, по-нашему, и вовсе — барак. Кроме квадратного окна во фронтоне, есть еще узкое, по боковой стене. Оба — на уровне второго этажа, первый — глухой. Дверь прямо с проезжей части без какого-либо крылечка или порога, за ней — кусок света. Как он здесь?

[image]

Боковина, обращенная к югу и в сад, — сплошь стеклянная. Прозрачные раздвижные панели фиксируют первый этаж: скрытый с улицы, он проницаем со двора. Выше, на втором этаже, стекло расчерчено рамами — дом-дерево: монолитный внизу, щелисто-ажурный наверху. Он словно растет из земли: цоколя нет, грунт поднимается, и древесный подол накрывает эти импровизированные «щиколотки».

[image]

Внутри — длинное во все сооружение вместилище самой простой рабочей обстановки.

[image]

Это уже на выходе, при воплощении проекта в простигмаченном лучами бетонном монолите могут оказаться обугленные «холодным огнем» остовы стволов, как в часовне Брата Клауса, что в Вахендорфе близь Кельна. А сочиняется все это из голубого пенопласта, такого же, что идет на поделки студентов в МАрхИ. «Великое искусство творится самыми простыми средствами», сказал Ле Корбюзье, соотечественник нового классика. И, кстати, не надо думать, что там шибко продвинутые строители. Часовню соорудили дилетанты: фермер-заказчик при помощи жены и нескольких друзей-добровольцев.

[image]

В доме по соседству, где Цумтор живет, у него персональная макетная мастерская. Небольшая комнатка вся сплошь увешанная весомым, приятным в руке инструментарием, по периметру — министанки. Мастер любит такие кубические очаги спокойствия — для концентрации в работе и медленного размышления. Есть ещё невысокая коробочка в плане 2 на 3 кв. м. Внутри от пола до потолка — книги: библиотека. Поглощает ее двусветная, тщательно отпропорционированная гостиная. Со второго этажа сюда — пара маленьких квадратных окон. Дом себе Цумтор, разумеется, также построил сам.

[image]

В жилище нет косяков. Узкие высокие двери из цельного бруса с длинным, дважды перпендикулярно сломанным стальным прутиком-ручкой идеально подогнаны к сквозным отполированным бетонным проемам. Также на окнах — стекло в металлической оправе, как заплатка, крепится прямо на фасад. Шторы, которых в доме мало, тоже снаружи. Внутри — лишь придуманные хозяином занавески: разные по ширине полосы ткани, крашенные вручную.

[image]

У окон — длинноногие столики с кубическими столешницами — тоже авторские, здешние: под стать всему тут вытянутому, с внятными квадратами на торцах. Цумтор заботлив к частному. Его знаменитые два гвоздя, что держат стальную пластину у истертого порога (деталь из книги «ThinkingArchitecture»), подобны печенью «Мадлен» у Марселя Пруста — наполняют тебя драгоценным веществом памяти и утонченных ощущений.

[image]

Насколько педантично собираются крупицы сосредоточенных пространств внутри, насколько же прямо хозяин дома демонстрирует открытость снаружи (в мастерской, напомню, было наоборот). Забор здесь условен — не выше барной стойки, 110 см — на него можно облокотиться и поговорить с соседом.

Внимание к ближнему — одна из любимых тем архитектурных упражнений мастера. Приют для стариков в соседнем Куре он решил в виде крытой внутренней улицы, на которую выходят кухни обитателей: пьешь чай, а мимо идет сосед — можно поздороваться и пригласить к столу. Это архитектура с профилактикой одиночества.

[image]

В том же Куре музей-футляр для римских руин. Он также сделан с мыслью о человеке — причем не только о посетителе, купившем билет. Здание напрочь лишено корысти. Два экспозиционных куба снабжены экранами: если вы приехали в неурочное время, можете заглянуть и рассмотреть экспонаты. Рядом с каждым экраном на столбике предусмотрительно ждет кнопочка: включать внутри свет.

[image]

Тотан был здесь вместе с автором, и вздрогнул, когда приблизился к экрану, а внутри засветились руины. Ему показалось, что здание реагирует на человека: «Датчики, что ли, какие?» Не заметил, как архитектор-хозяин услужливо коснулся столбика рукой. Цумтор — волшебник, но даже когда его нет рядом, магия в его постройках ощутима.

[image]

Термы в Вальсе Тотан впервые увидел ночью. Мягко подсвеченная панель с уже знакомыми квадратами — зияющими нишами и бельмами форточек в ряд. То, что сделало Цумтора всемирно известным, на самом деле — пристройка к санаторию, возведенному в 60-х годах.

[image]

Здесь Тотан и снял вполне современный по убранству яркий номер, как поговаривали постояльцы, тоже выполненный Цумтором. Но так уже говорят про половину спроектированного в Швейцарии. Утром Тотан отправился исследовать шедевр обстоятельно. Но не нашел его. Словно вытесанные в скале, сверху Термы кажутся просто зеленой площадкой с палисадником ламп-колокольчиков.

[image]

Цумтор часто пишет про внутреннее напряжение и силу, присущие лучшим архитектурным «телам». Только в таких зданиях материализуется покой. Вещественность здесь самодостаточна и обнажена. Сущности — камень и вода — любят друг друга, и архитектор помогает им выразить взаимное чувство. Здесь – радость стихий, осязаемая в шероховатых чувствительных бороздках темно-серого гнейса, страстно блестящего там, где стекает вода. Едва слышные вздохи, толчки, всхлипы капель и трения плит, вибрации податливой глади — здание звучит. В гротах, выделенных из общей расслабляющей пустоты, этот говор отчетливо артикулирован записью, сделанной по просьбе архитектора его другом-композитором. Где-то конусы света нежно касаются влаги, и она расцветает пахучим присутствием плавающих лепестков. Ощущение затопленных катакомб, но тепло и приятно. А тут — мистика темных струй, узкое вытянутое укрытие. За поворотом — внезапный всплеск ярких вершин на голубом небе — так случайно выплываешь в открытый бассейн…

[image]

Бывалые люди знают, что надо раздеться в номерах, оборудовав себя плавками и накинув халат. Тотан был настолько захвачен этой ритуальной динамикой места, что так и шел одетый. Пока вода не аукнулась при соприкосновении с подошвой в темноте. Тогда разделся, где был, и дальше уже продвигался вплавь. «Не помыться, а очиститься можно здесь».

.

Потом посетил Капеллу Святого Бенедикта. Маленькая деревенька в обоняемом облаке хлеба, сена, навоза. Встречает чем-то вроде силосной башни. Но нет: каплевидное в плане, обшитое дощечками жилище Бога.

[image]

Внутри странное ощущение, не сразу сообразишь: крыша, приподнятая полоской света, парит, пол не упирается в стену, сам ты словно выбит из равновесия — так и молись.

[image]

Вход с южной радостно загорелой стороны, гонт здесь золотисто-розовый и светится, мерцает, особенно на заре. Рядом лестница в небо — колокольня. С севера здание точно облокотилось, серое, покрылось мхом, плоть от плоти ландшафт. «Ему уже 1000 лет?» Цумтор мастерит пространства из времени и часто из первоэлементов — стихий, и построенное выглядит так, как будто было и будет всегда.

[image]

У Цумтора, ЭКА

Мечта-река

Мечта-река — моя статья на ЭКЕ

Учебная мастерская Юрия Григоряна и Александры Павловой представила градостроительное исследование «Green river» (Зеленая река).

[image]

Авторы: Сергей Неботов, Даниил Никишин, Елена Угловская, Татьяна Корниенко, Айк Навасардян, Алексей Санду, Александра Коптелова, Ксения Васильева, Константин Лагутин.

В тексте: как профессор Евгений Асс сетовал на элитные особняки от студентов. Чем, по мнению председателя СА России Андрея Бокова, никогда не будут заниматься здравые столичные архитекторы, а студенты Юрия Григоряна и Александры Павловой стали. (Их руководитель, кстати, когда-то на обсуждении в Мастерской экспериментального проектирования Евгения Асса призывал к красивым «безумным идеям»). Дефицитный ресурс московского архпроцесса. Из чего вышла постперестроечная архитектура Москвы? И какие у нее рудименты? Интравертность ранних построек «Проекта Меганом»: вилла «Остоженка» (первый подземный частный дом в центре Москвы) и др. и экстравертность последних: прозрачный офисный комплекс «Эфир», «Московский дом театра на Таганке» с 20-метровым окном-экраном. Но у студентов интервенция общегородского размаха: парковый коридор через всю столицу + запуск общегородского механизма дезурбанистической мутации.

[image]

Как студенты Юрия Григоряна и Александры Павловой оспорили заветы Екатерина II, коим следуют российские урбанисты до сих пор. И какая новая социальность следует из нового этикета пространства.

[image]

Альтернатива дачному дублю города — чисто российскому ноу-хау. Счастье москвичей-аборигенов.

[image]

Фирменный знак «Проекта Меганом» — объединение противоположностей — здесь иллюстрируется сопряжением концепций-антиподов: НЭРа и экстрем Леонида Павлова.

У одного из авторов «Нового элемента расселения» профессора МАрхИ Ильи Лежавы в годы студенчества учился Юрий Григорян. [Мне Дмитрий Долгой, помню, рассказывал и ещё какая-то присказка про что-то типа «прибежала, налажала, убежала». И ещё про то, как их группу отправляли на стажировку в США, и к ним Григорян пробрался, хотя его параллельную никто туда отправлять не собирался].

Леонид Павлов — отец Александры Павловой.

Так, НЭР провозглашает мерой городского пространства — человека. А одна из «экстрем» Леонида Павлова гласит: «Архитектура не масштабна. Архитектура призвана служить обществу, а не отдельному человеку. Нет никакой необходимости искать единого масштаба сооружений и соотносить его с человеком, как физической единицей. Архитектура измеряется не человеком, а требованиями общественного развития. Она стремится к полной независимости от масштаба, так как масштаб сковывает ее возможность удовлетворять общественные нужды».

[image]

Для градостроительной поэтики НЭРа централен принцип «прерывности развития» городской ткани. А главный мечтатель советского модернизма Павлов утверждает: «Архитектура не конечна. Архитектура, безусловно, бесконечна. Она стремится в пределе, к единству всей жизненной среды, в которой существует человек, охватывая все проблемы — от отдельного дома до градостроительства и расселения. Архитектура нигде не начинается и нигде не кончается. У нее, как и у части бесконечности не должно быть начала и конца, середины и края, низа и верха, бесконечна она и во времени. Архитектура стремится к бесконечности максимум и к бесконечности минимум».

[image]

И как всё это дело предсказал в своей концепции «Антикондиционализм» сотрудник «Проекта Меганом» архитектор Семен Расторгуев. [Сам уже смеётся: Я у тебя уже там как «кремлевский мечтатель».]

[image] [image]

И наконец, концептуальный исток от Александра Бродского: его образ: Москва как нефтеносное поле. В ней пытаются пробурить как можно больше скважин и выкачать из территории все, что можно. Защитники же города выглядят жалкими ботаниками, лепечущими про ценную травку, когда сзади уже ставят буровые установки.

[image]

«Green river» — также как студенческий проект учебной мастерской Юрия Григоряна и Александры Павловой называется крупнейшее в мире месторождение нетрадиционной нефти в штатах Колорадо, Вайоминг и Юта (США). Нетрадиционной называется нефть, которая не фонтанирует непосредственно из скважины, а извлекается из нефтесодержащих веществ, что также ведет к оздоровлению и регенерации территорий. Это то же «черное золото», только технология его добычи —другая, более вдумчивая и бережливая и т.д.

[image]

Мечта-река — это, правда, моё название, слишком поэтичным, что ли, показалось, Лара его в «Москва. Будущее. Одичание» переделала. Моих расслабленных на побережье родного юга сил не хватило, чтобы опротестовать.

пэпэмыр

Лего для Москвы-реки — мой текст на ЭКЕ

В тексте: красный SOS! и зеленый нормально от Тотана Кузембаева, пивко на трибуне или гоняя в водный футбол в Москва-реке — предьява Правительству РФ от Александра Бродского, всё и сразу для «Меганома», хотя Юрий Григорян привык себя ограничивать («написать себе некий регламент») и т.д.

[image]

— Это что цветочек и карандаш?

— Пэпэмыр.

— Чего?

Сад на двоих, вишневый

Рай в сарае — моя новая статья на ЭКЕ

Финская архитектура в вишневом саду Тайваня

[image]

Лекция Севери Бломштед на АРХ Москве, эссе Евгения Асса «Финская архитектура: вид из Москвы (и наоборот)» и путевые очерки автора постройки финского архитектора Марко Касагранде «Россия — дизельный двигатель искусства» (что можно почувствовать и увидеть в нашей стране, пересекая ее на мотоцикле).

Плюс «Junk space» Рэма Колхааса —осмысление китайской архитектуры как селивого потока, сметающого уникальные местечки и превращающего все в массив однородного современно-свежего урбанизма. А также российская центростремительность в культуре, когда, согласно размышлениям французского философа Жана Бодрийяра, агрессивное утверждение чего-то главным, эксклюзивным, элитным все остальное автоматически переводит в разряд отбросов. И как противовес: «экзистенциальное пространство» (концепт финского архитектора Юхани Палласмаа) и «архитектура существительных» (концепт Евгения Асса).

[image]

А стеклянно-барбичная архитектура современной Москвы восторженно-ничтожна. Так ее в середине 2000-х увидел финн Марко Касагранде.

Рецензии на постановку «Вишневого сада» Эймунтаса Някрошюса, акцентировавшего принцип купца Лопахина «все на продажу!»: «Сад кромешный», «Семь кругов Сада». Так — в современной России и Китае. Не так в Финляндии. И кое-где у нас: сила скромности архитектурного жеста Евгения Асса, памятливость пространств Александра Бродского и «зайчики» Юрия Григоряна.

[image]

Домик-сарай. В центре сада. Просто счастье. На двоих.

[image]

Приходите читать и смотреть.

семечки, или первый архитектор в космосе

Семечки на ЭКЕ — моя новость

Григорий Ревзин тоже пришел свою семечку посадить, она у него была в какой-то специальной оранжевой папочке, наверно, специальная семечка

[image]

Мимо Крыма промахнулся, там ЦИХ теперь

вот еще семечки Александра Бродского были, но у него солнечно-чёрные

А это первая семечка на Арх Москве

[image]

и ЮГ на орбите: башню снесло, или первый архитектор в космосе. Не, ну, я не виновата, что у него постоянно квадратики не пойми где.

когда б вы знали, из какого кайфа… или Кошка Дазур

метаморфозы снов — моя новость на ЭКЕ

[image]

когда б вы знали, из какого кайфа…

фрагмент экспозиции Тотана Кузембаева «Метаморфозы» в галереи ВХУТЕМАС, май-июнь 2009

Подошла на вернисаже к Тотану, поцеловала, а он подставляет другую щеку.

— Поцеловали по правой, подставь левую?

Еще поцеловала, он опять. Я и сама привыкла к православному трехкратному поцелую, но тут и тремя дело не обошлось. Он подставлялся, я продолжала, хотя пришла сюда 28-го такая грустная — «вот он был и вот его снова нету» — после Арх Москвы.

Вокруг уже скопился народ:

— Теперь, — говорят, — фотографируй!

У меня была красная помада, и Тотан стоял, пошатываясь, в красных маках следов моих губ.

Но я не стала его фотографировать, оставила так стоять.

Кошка Дазур.

*

Вчера была на похоронах. Не могу собраться с мыслями, чтоб написать. Смерть лишь обостряет любовную интуицию, и хочется о любви. Почти — кощунство.

Она полюбила его

Прошлась по могилам своих

не-хочу.

— какой-то из моих девических стишков.

*

Мне всегда казалось, что мне после моих эксцессов, когда открыто — про любовь, надо умереть. «Страсти: хвала убитым, Сущим — срам». Там же у Марины Цветаевой: С этой горы, как с крыши Мира, где в небо спуск. Друг, я люблю тебя свыше Мер — и чувств.

Но всегда умирает кто-то другой. Вчера был очень страшный день.

красная кошка и зеленый котенок

[image]

[image]

В тексте в ЭКЕ Школа общения про обсуждение в Мастерской Евгения Асса — Лед и пламень:

Интересная заминка возникла при обсуждении проекта «Пла(р)тформа». У студентов — явное «растекание»: парк избороздили самоходные тропинки, небольшие танцплощадки; плавучие кафе и павильоны внедряются в русло реки. Подошел Василий Бычков: «А почему вход никак не оформлен? Я об этом уже говорил во время закрытого обсуждения. Это главный узел!» В терминологии французского культуролога Клода Леви-Стросса студенты принадлежат к «горячей» культуре, в то время как представитель власти — директор ЦДХ — к «холодной». Русскому читателю эта оппозиция, наверно, больше знакома по введенной Владимиром Паперным бинарной оппозиции «Культура 1 — Культура 2». Мне сразу вспомнились слова автора, сказанные в эфире Радио Свобода в 2006 году, когда переиздали его бестселлер: «Культура 1 всегда связана с разрушением границ, Культура 2, наоборот, — с процессами застывания, в архитектуре особое значение приобретают входы и выходы. Сталинские входы в метро — это какие-то монументальные триумфальные арки, украшенные скульптурами ангелов, пограничников, охранников, кого угодно, потому что сам акт перехода границы — дело чрезвычайно опасное. В хрущевскую же оттепель — это просто «дырки в земле», их не отличишь от перехода». В реальной практике молодым архитекторам ещё предстоит столкнуться с такой разницей культурных стратегий. Как они себя при этом поведут?

Рассказываю С., как я чуть было ВБ не объяснила и не показала на сиськи типа разница температур.

— Да, под, — он сосредоточил взгляд, — этой штучкой и над.

Я потыкала:

— Так?

Он кивнул.

— С., для тебя женское тело, как для чувака перед пультом управления, который в нем ничего не смыслит: всё штучками называется.

действительная внешность мира

Завод имени Александра Бродского — мой текст на ЭКЕ

Там, как Бродский отменил Фостера и продолжил Цумтора. Что он посоветовал не трогать. Что потом о нем сказал Юрий Григорян. И как сборисогройсничал Марат Гельман. Чему равна выставка «Окна и фабрики», согласно постпространственной теории Евгения Асса (цитирую профессора уже третью статью подряд: 123, и хочется ещё). Да и потом: про отпечатки жизни — «пальцем на грязном стекле» — Ван Гог, кстати, — один из любимых художников Александра Бродского, тоже пальцем рисовал (правда, большим, Бродский, наверно, указательным): см. «Бродский-Ван Гог»? Про дымок — думала, фото шагающих:

[image]

Брода — в сторону, Юга, раскрыв рот, и Ка (не скажу как) — туда, где про дымок, но Л. разместила их в самом конце статьи как иллюстрацию пьяни.

*

Я вообще много всего написала про эту выставку и много чего с ней пережила: «Скажу друзьям: Ушла в запой, чтобы неделю быть с тобой». Когда я разместила в этом блоге последнее с выставки «Окна и фабрики» фото «Конец перспективы»: Бродский, отпусти! — прошла ровно неделя. Действительно, в эту неделю никто меня ни из друзей, ни из работодателей не видел.

*

На статью в ЭКЕ истратила название пока недописанной москва-петушовщинки: начиналась она на следующий день после вернисажа — так:

Сегодня весь после вчерашней выставки Александра Бродского «Окна и фабрики» в галереи М&Ю Гельман хожу, шатаясь, по квартире и пою «Московских окон не-га-си-мый свет!» — так, что моя кошка, невольно подтанцовывая мне на лапах, оглядывается по сторонам и шевелит щечками вокруг носа, обычно так по утрам она нюхает наступающий свет. И даже, когда сажусь за фоторепортаж, стучу по клавишам в ритме, трясу плечами, выбивая мизинцами маковые яблочки и поочередно так, что улыбки вспыхивают и исчезают, барабаню двумя указательными пальцами по пробелу. Я нигде не помню столько счастья.

[…]

*

Статью же в ЭКУ набивала уже на одолженном ноуте в братском джипе — мы двинули на юг, подъезжали к ночному Воронежу. Сколько я не искала там речки Потудани любимого Андрея Платонова, меня лишь завели в одноименное интернет-кафе, там я и залила в виртуальное пространство текст про Завод имени Александра Бродского. По-моему, слова в этом тексте прыгают подобно моим коленкам (рессоры никуда), но может быть, это даже приятно. Я дорожила этим ощущеньем))

[image]

Разглядывая опять фото, к своему удивлению поймала себя на фразе: А ведь мужчины не раздвигают ног, зачем им?))

*

На побережье — на этот раз абсолютно диком его куске, так что можно было оставаться с Бродским нагой под солнцем — перечитывала Иосифа, Посвящается Ялте:

Когда мы были вместе, все вокруг

существовать переставало. То есть,

 

все продолжало двигаться, вертеться —

 

мир жил; и он его не заслонял.

 

Нет! я вам говорю не о любви!

 

Мир жил. Но на поверхности вещей

 

— как движущихся, так и неподвижных —

 

вдруг возникало что-то вроде пленки,

 

вернее — пыли, придававшей им

 

какое-то бессмысленное сходство.

 

Так, знаете, в больницах красят белым

 

и потолки, и стены, и кровати.

 

Ну, вот представьте комнату мою,

 

засыпанную снегом. Правда, странно?

 

А вместе с тем, не кажется ли вам,

 

что мебель только выиграла б от

 

такой метаморфозы? Нет? А жалко.

 

Я думала тогда, что это сходство

 

и есть действительная внешность мира.

 

Я дорожила этим ощущеньем.

— Точно такое же ощущение в бушующий приморский полдень, кстати, нагое тело (купальник искажает цвет), а вот когда оно нагое, то кажется белёсым в свете дня, причем чем дальше загораешь, тем более при солнце его нет. Какая-то вытертость из реальности.

Разумеется, этот фрагмент обоебродианский.

ау

[image] Global Holcim

Bio-city ЦИХа — лауреат прошлого года, в этом — победу отдали Третьему миру

[image] Вертикальные огороды

Циховый Антикодиционализм в Нью-Йорке

[image] Архитектура в космосе

Мусорные туманности и павильон для водочных церемоний Александра Бродского.

28 000 объектов космического мусора вращается на околоземных орбитах. Каждый день что-то падает на Землю…

[image] Greenhouse вечеринки

Архитектура как ландшафт (у Меганома), интерьер как пейзаж (здесь)

[image] Когда лучи желанны

Меганом отворяет форточки.

[image] ТОП-10