Архитектурный блог ^www.cih.ru

Ходила в Новую ночь по пыхающему городу и дарила венецианские маски, запечатанные в серебро. Знакомым — на перекрестках.

— Опять в году будет веселуха.

— Нет, я её раздарила. Будем спокойно трудиться.

Цих-корпоратив в лит_блоге.

«Ослепительная, но добрая».

Вот, коллекционирую: «дикая, но симпатичная» — того же ряда.

— Весёленькая, умненькая, — добавляет Семён.

— Поэзией твоей буду, а посему — глуповатой.

— Ну будь.

как мне понравилась эта штуковина у Олега Пащенко:

Даже пострелять захотелось.

*

Меня отец всегда брал за город. На валунах в овраге устанавливаем бутылки, вскарабкиваемся, стреляем. Белый среднеазиатский полдень. Теплое оружие — винтовка или пистолет. Отец вручает, каждый раз показывает курок, отчего смущаюсь: «я ж не придурок», но всегда серьёзна: «да, да». Он придерживает ствол — отдача, а мне ещё нет 6-ти. (В мои 6 отец разбился). Иногда курок не сразу поддаётся детским пальцам, и некто подсаживается:

— Давай я за тебя! Держишь? — (отцу).

— Держу, — улыбается тот.

— А я что буду делать? — спохватываюсь я.

— Закроешь уши.

Упрямая, смешно: уже тогда на мужское снисхождение — вызов. Отцу это, кажется, всегда нравилось. Не нравился дамский пофигизм:

— Она у нас хоть раз к зеркалу подойдёт?! — донимал маму.

Тогда же на стрельбище прошу присевшего джентельмена прикрыть мне уши, целюсь и, не сбивая прищура, осиливаю тугой курок. Мечтала стать санитаркой, но, помню, мужики пошутили: «Сначала стрелять!» И я ответственно отнеслась к задаче.

Отец был военным хирургом. Папа, зашей мне сердце… Нечаянный рикошет.

Дострелялась. Добаловалась: ай, ай. И ещё хочу. Даже, если с рикошетом. Ай.

— Штанишки-то грязненькие…

— Ну, на войне как на войне.

— Раньше ты была глиной.

— Да, в общем-то всегда практиковала гибкость…

— Но сейчас ты стала водой!

*

Это уже из разговора с о. Г. Впрочем, уже давнего.

Прошлой весной (мы, уже не видевшись с ним полгода или год), я спешила домой, потому что уже начинал накрапывать дождь… В своей тогда новой кожаной куртке бордо. Мне почему-то приятно сейчас об этом вспомнить. С новой короткой прической. Девочка-сорванец. Мне тогда уже надоело играть женщин. И всё было новым… И этот весенний дождь… Мою челку было не достать, даже если сильно поднять брови от удивления, что я и сделала, увидев его.

— Привет!

— Привет!

— Радость моя…

Я остановилась, поставила рядом пакеты. Но он не стал продолжать. Просто молчал. И я молчала. Дул ветер. Включился фонарь. Листва вдруг стала мишурой, а люди — силуэтами. Живой оставалась как будто только стихия.

— Бушует лес, по небу пролетают грозовые тучи, тогда в движении бури мне видятся, девочка, твои черты.

Я так и села (он почему-то сидел на заборчике, такие, что у клумб, это было недалека от голубого здания прокуратуры на Новокузнецкой)… Но он встал и пошёл. И тоже стал силуэтом.

*

Я ещё в студенческую бытность, часто идя домой (к родственникам), останавливалась где-нибудь за пару дворов… Удивительное место — посёлок в центре города: река, берёзы, овраг, эти домики-погреба, как у хоббитов… Садилась на какую-то заваленку, там ещё такие были, и читала взахлёб взятую в библиотеке или купленную в Букинисте книжку. Но дождь меня всегда прерывал. Почему-то часто было так: реальность, разлинованная дождём, и прекращение событий в книге. А тут получилось наоборот: мне подарили-напомнили любимую строчку и ушли, и хлынул дождь (он тогда уже хлынул), и я осталась под дождём. И столько всего вспыхнуло: и из книжного, и из бывшего уже со мной… Мои пакеты попросили одолжить им бомжи, и я отдала: там была еда. И вернулась в тот вечер счастливая.

*

А вообще — солнечная.

Накануне мне звонили. На сотовый.

— Алло-о, — ответил мужской голос.

Звонивший растерялся:

— А мне бы Олю Орлову…

— О-лю те-бе Ор-ло-ву? — ухмыльнулись знакомо здесь.

— Па-вел? — ещё больше растерялся тот.

— Да. Но я не могу с тобой сейчас говорить…

*

С каждым потом смеялись, чего можно нагородить, промазав всего одной строчкой в телефонной книге: мы с Павлом по алфавиту.

— И как себя выдать…

— И как себя выдать.

— И как тебя выдать…

— Ну, меня-то чё выдавать…

— А что, взять и…

Я, догадавшись, посмотрела, он осекся…

Сколько себя помню, вокруг суетятся на тему выдать меня замуж. Мужики суетятся: очень смешно! И в своё оправдание вздыхают:

— За хорошего человека.

Это мужики по 40, по 50 лет. Даже в какие-то сговоры между собой вступают. У тех, кто помладше, но тоже с соображением, другой на счет меня бзик: чтоб ни за кого не выходила.

— Ре-бё-ночка, — бывает протяну в разговоре, так, ни для кого, глядя перед собой.

— Много будет тебе детей! — уверяют первые.

— Ну, это делу не повредит.

— Какому делу?!

— Вечной Женственности, — проболтался некто из «рыцарской» молодёжи, но тут же спохватился: — У Музы разве бывают дети?

— Музята.

Про Деву и Мать — это уже разговоры с семинаристами. (Есть две твердыни, которые дьяволу не одолеть…) Эти по молодости лет спорят: уходить ли мне в монастырь.

А я уже давно с таким интересом наблюдаю про множественность своих судеб, что научилась быть независимой. Но иногда примеряюсь…

*

— Нет-нет-нет! Вы там с Вашим темпераментом, Оля, революцию устроите! — НА про монастырь.

Мне, кстати, часто говорят про мой темперамент:

— Да-а, с Вашим темпераментом, Вам, конечно, нужна другая работа… — Григорий Ревзин.

И абсолютный дубляж фразы в И+Д:

— Да-а, с Вашим темпераментом…

И я оборвала:

— Куда б его деть!

— ?!? — и тоже смотрят заинтересованно: а правда, куда? как распорядишься?..

[...]

— По мне так, у Вас уже давно всё внутри.

— Он палил меня, а я не сгорала… — рассмеялась я и прочитала ещё давнишний стишок — там, где огонь ещё снаружи:

Зрячая вдруг ослепла.

Проснулась я среди пепла.

Первая песня — Богу:

Больно мне, босоногой,

По уголькам шляться,

Пусть угомоняться!

Вторая песня ему: ау!

(завершала обычно Маяковским:

Глухо.

Вселенная спит,

Положив на лапу

С клещами звезд

Огромное ухо…)

Но потом появился Семён, и когда уже никого не оказывалось рядом, он был несгораемым в моём ландшафте судьбы.

*

Я всегда смеялась:

— Надо будет и замуж выйти и Семёна с собой взять.

— А это кто? — муж столбенеет в дверях.

— Да, это со мной, со мной! — и пытаемся пролезть у мужа под рукой, я первая и тяну за собой Семёна.

*

Это всё, разумеется, из области частного мифа. Попытки набросать реальность — проявить свою, потому как в настоящей я давно уже лишь на какую-то часть существую… Но трезвые люди в общем-то не верят во всё это. А я уже давно не верю трезвым.

*

Семён, Ra, солнечная ипостась — один из самых реальных участников моей жизни, он не стирается в очень многих её измерениях, на редкость неэфимерен, по-доброму не-активен (зло всегда активно). Может быть, слишком не активен — отсюда мои лихорадки, но достаточно понимающ — умиротворение моё. От него же убежать, как Менделеева, в ночь, но к нему же и вернуться. Он как никто никогда не пропадал и мог посмеяться, как от щелчка моих пальцев исчезают мужчины.

— Да-а, очнётся где-нибудь в Сочи… Нафик тебе Воланд?!

— Мне? Воланд?

И показывает: ну-ну, щёлкай, щёлкай! С ним этот фокус не выходит.

*

Из мужских кругов первые — постарше — Семёна не иначе как «Кирюша» кличут (то ли договорились между собой, то ли я другим проболталась и прилипло), и не потому что никак не запомнить, а так… «Мужичок» ещё иногда бывает.

— Придурок! — наши беседы обычно с глазу на глаз.

— Он?

— Ты, — и безапеляционно улыбаюсь, так что забывает, о чём мы и с какого это перепугу я на ты.

У вторых — молодежных — после серии междуусобиц, просветление: «святой Симеон и пророчица Анна». Анна — мой «гейшианский» псевдоним. (Егорычев, увы, но я не Анна. А Вы, увы, Егорычев, ошиблись. Но если ради этой самой Анны из правильной и блещущей Москвы Вы пишите такие эксклюзивы, то я могу прибегнуть к псевдониму. Очередному. Новому. (ха-ха). Моя корректность мне поизменяла… Пишите, уважаемый, ещё…)

Третьи — те, что по философско-богословской стезе, особняком — эти Семёна больше всех уважают: «Этак любой может, а чтобы так…»

*

Недавно сидели в ЦИХе, и я пошутила:

— Вот за такова бы вышла…

— За какого? — все метнулись к монитору.

— Вот за такова…

— Подошла бы посмотрела за парапет… Завязала б дождинки над ним в узелок и сказала:

«Пойдём!»

И уже уходя с ним:

«Зонтик возьми!»

Хотя на фига нам зонтик?

.

картинка Александра Бродского и Ильи Уткина.

Ольга Орлова

я когда-то обзавидовалась, прочитав в статье Юлии Поповой про Александра Бродского «влюбятся навсегда»…

А потом нашла эту же штуку в «Чевенгуре» Андрея Платонова…

но всё равно, пусть и здесь. Пусть и ты. В меня. Навсегда. Влюбись, пожалуйста.

Не везет в работе, повезет мне в смерти

Звонила одноклассница ещё по самаркандской гимназии. Я спала.

— Аллё-ё.

Мой сонный голос ей почему-то показался заинтересованным. Она стала рассказывать про свою и других одноклассниц столичные (Москва, Париж, пр.) жизни. Квартиры, мужей, детей. И как они (-цы) всем недовольны.

— А я глубоко удовлетворена своей жизнью… — я даже зевать перестала.

— Так это, наверно, потому что у тебя ничего нет!

— Не-ет. Я, как любая нормальная женщина, хочу — мужа, детей, свой дом… И тем не менее я глубоко удовлетворена своей жизнью.

Пока она опять перечисляла, в чем состоит засада их существования, я успела сварить кофе (пытаться заснуть было уже бессмысленно), переодеть пижаму, даже почистить зубы…

— А у Лильки вообще муж на троечку…

— Это почему? — мне уже даже становилось интересно.

— Ну, внешне. Хотя он её и так ублажает, и так…

— Гм… — я понимала абсурд ситуации: христианка (я) мусульманке (-це) — Вообще-то жена для мужа, а не муж для жены.

*

Вечером играем с Семёном в бильярд.

— Чтобы быть счастливым в обществе потребления… — он прицелился и промазал, — надо иметь миллиард…

— Мужей? — забила я свой шар.

Шарик свиснут у Пафнутича

— нет счастья на сукне, но нет его и ниже

— и в ногах счастья нет?(((

— В НОГАХ ПРАВДЫ НЕТ, НО ПРАВДЫ НЕТ И ВЫШЕ

и т.д.

*

Вообще тема апокалиптического разврата («блудница, опоившая вином своего блудодеяния народы») художественно одна из самых интересующих.

На этот счет недавние в лит_блоге Женское ставрогианство и Исповедь православной ведьмы.

Еще, наверно, СЛ некогда про это же.

Представляете, эти уроды… В Ярославле на сайте мэрии, чтобы задать вопрос надо указать ‘право проживания’))

Главный архитектор Ярославля ушел на пенсию. В прошлом году, когда брала интервью для журнала ARX, у него 25 лет правления было. Хотела узнать, кто там новый стал, а мне: укажите право проживания. Нету у меня такого. И никогда не было.

*

Прихожу на интервью. В чёрном платочке. У меня еще траур да и что со своей блондинистой о ту пору прической: то ли продолжать, то ли стать шатенистым мальчиком Жанной Д’Арк-Чуриковой — я не знала. Итого — платочек.

Аркадий Романович сама гостеприимность. Помогает снять пальто. Усаживает.

— Чай, кофе?

— Сколько у нас времени?

— 20 минут, — и смотрит с интересом.

Началось.

На 10-ой минуте его уже колотит.

— Вы что, хотите, чтобы я Вам что-то новое сказал? — вверчивает голову в воздух и подается вперед ко мне.

— Да-а, — слегка покачивая головой. — Я — журналист. Я хочу, чтобы Вы мне что-то новое сказали!

Cовершенно не ожидал такого ответа. На несколько минут замолкает. Потом опять начинает сыпать цифрами.

— Да… Это я посмотрю! — я у него уже взяла бюрократическую книжонку.

— А что тогда Вам?!

— Ну, может быть, Вы как-нибудь логику своих действий обозначите? — доверительно склоняюсь.

— Ло-ги-ку?

Я было начала улыбаться, но сдержала себя.

Ну, как-то худо-бедно мы еще 10 минут протянули. Хотя, как мне потом, говорили коллеги, он мне тогда за 20 минут сказал больше, чем когда-либо вообще. Из интервью, конечно, вырезал. Но и сейчас оно — первое в поисковиках. Так он на себя там (не)похож.

После встретилась с другом:

— Ты откуда?!

— А, интервью у Бобовича брала!

— Да, нет, ты вообще откуда? Я тебя не видел пять лет!

— Да?! — улыбаюсь.

И мы начинаем что-то есть в кафешке «Че Гевара» на Юбилейной площади. Я жутко проголодалась.

— Ну, и как тебе Бобович?

— Знаешь, — я уже что-то пожевывала, — в конце нашего разговора, когда он тем не менее пошел доставать из шкафа моё пальто…

— Это ты называешь пальто…

— Ну, да-да! Тем смешнее… Он взял его, подает, а я вижу, как руки у него трясутся, и мне вообще казалось, что он его сейчас бросит на пол и демонстративно высоко поднимая ноги, как дети, потопчется по нему…

— Да-а, как тебе это удалось?

— Не знаю, может, я сама такая была. Уже успевший мне позвонить Семён…

— Так он не умер?!

— Не-ет! — рассмеялась я. — Это все почему-то считают, что если у меня умер близкий человек, так обязательно Семён. Так прикидуешь, он мне позвонил уже после, я ему вкраце рассказала, он теперь ждёт текст «Интервью как эксцесс». Да, говорю, Аркадий Романович как раз что-то втирал про то, что город должен развиваться без эксцессов.

Я накалываю огурчик.

— Когда он читал у нас лекции, я просто засыпал, буквально! Настолько он весь был правильный… Представляешь, ни одного диссонанса: речь безупречна, манеры, одежда… И так все шесть лет! А тут я уже архитектором прихожу к нему проект согласовывать, и он начинает истерить. Меня, как жидким азотом побрызгали. Но то, что ты его за 20 минут уделала… К тому же — человек со стороны, журналист…

— Да-да, из Москвы приехала… Слушай, а в конце мне надо было задать ему дежурный вопрос: с чем Вы связываете надежды… И он затянул абсолютно известной мне интонацией и уже лет 10 как известными мне словами… И что-то такое сладкое… И я заржала.

— Заржала? — он смотрел в свой бокал и, по-моему, становился прекрасным, таким, каким я его когда-то любила.

— Заржала… — я долго — не отрываясь — на него, и тут же закусила, чтобы нечаянно не выпасть из реальности. — То ли с моим личным моментом совпало, когда надеяться уже не на что… Рука у меня затряслась, я писала слово «надежда» и видела, как оно превращается в «дохлого ёжика» из картинок ШтоРаМага…

— А, да-да!

— Или во что-то такое, помнишь, в нашей гостевой написали как-то про «взрыв противотанковых ежей»…

— Да, про Бильбао Гери!

— Угу. И я смеялась ещё больше. Он сначала умилительно заулыбался на мой внезапный, наконец, прорвавшийся смех, а потом резко стал серьезным с переходом в злость. Он даже что-то такое сказал, угрожающее… Я извинилась, объяснила, что личное. Заверила, что всё будет: хо-ро-шо.

— Да-а-а.

И мы заговорили про других. Это, действительно, было интервью со всей моей прошлой жизнью. Без какого либо права проживания.

Как у дохлого ёжика.

*

Помню под конец архитекторы у меня уже спрашивали:

— А что будет?

— У меня? — я поднимала глаза. — Я человека похоронила.

— Нет, у нас.

На следующий день после моего отъезда сменили губернатора. Мне звонили, и я говорила:

— Не я.

он — мне:

не могу устал изнываю

жизнь моя Анна Москва

слова дорогие сейчас

злость коплю

давайте меняться…

я — ему:

Егорычев, увы, но я не Анна.

А Вы, увы, Егорычев, ошиблись.

Но если ради этой самой Анны

из правильной и блещущей Москвы

Вы пишите такие эксклюзивы,

то я могу прибегнуть к псевдониму.

Очередному.

Новому.

(ха-ха).

Моя корректность

мне поизменяла…

Пишите, уважаемый, ещё…

ПТАХИ

(Профессионально-Техническая Архитектурно-Художественная Инициатива)

Когда вдруг влюбляется Птах

На рынках кончается мак

И в маркетах все исчезает

Когда вдруг влюбляется Птах

Когда вдруг влюбляется Птах

Живые цветы пробуждаются

И зима вроде как извиняется

Когда вдруг влюбляется Птах

Когда вдруг влюбляется Птах

На гнезда глядит с уважением

Тогда его кормят печеньем

Когда вдруг влюбляется Птах… и т.д.

Архитектура

Я проснулся в сортире

Бурлит голова

Утро Темно

Значит нынче зима

Кончилось пиво

Не лечит даже микстура

Не смейся милая это Архитектура

Что было вчера?

Хотя мне на все…

Безразлично

Достаточно того

Что проснулся в сортире

Интересный Фасад

Но если честно халтура

Смотри милая это Архитектура

Мы не пьем вино на краю деревни

Но мы пьем вино в центре города

Славный подъезд

А какая фактура!

Налей милая это Архитектура

Я буду долго гнать велосипед

Зайди в бакалею купи провиант

Что Ты говоришь?

Влюблена в Чарльза Мура?!

Остынь милая это Архитектура

Я проснулся в сортире

Бурлит голова

Утро Темно

Значит нынче зима

Кончилось пиво

Не лечит даже микстура

Не смейся милая это Архитектура