— Они еще шатены с шатенками, блондины с блондинками…
— Ты бы ещё Кирила Асса с Анной сфотографировала: лысые с лысыми…
— Сфотографировала, но отдельно. А тут ещё и по цветовой гамме все подобраны: синенькие, черненькие, серенькие.
— Ты бы со своей ни к кому бы не покатила.
— Аки мультик. Над небом голубым, есть город золотой. Хотя на голубую юбочку я всё же не решилась (хотя и купила), так облачка как будто…
— Или та фигнюшка?
— Бж-ж.
— Так над или под?
— Какая разница? Это Кураев Гребенщикова обвинял, что тот спел не так: Под небом голубым… А надо над.
— А у тебя тапочки золотые под, а кофточка желтая над? Ну, ты прям ходячая карта Вселенной.
— Мениппея.
— Чего?!
— Ничего. Это как у Пушкина: познала я тревогу…
— Нет фаворитов в разряде смертных? Тут же у тебя получается со смещением: вместо земли — небо.
— Ой, слушай, встретились у этой земляной карты с Григорием Ревзиным.
![[image]](http://cih.ru/pr/orl/am9_5.jpg)
— Да, видел, он там всё Крым искал, свою семечку посеять.
— А я смеюсь: там — Меганом — это вход в Царство Аид, согласно древне-греческой мифологии. Так он на меня так глянул…
— Сгинь женщина!
— Ага. А с Крымом-то Григорий Исаакович промахнулся. А Меганом вообще не пришел. ЦИХ там теперь растёт, оранжевый цветочек.
![[image]](http://cih.ru/pr/orl/am9_6.jpg)
… Помнишь, в какой кофточке и тапочках я к Григоряну впервые на интервью припёрлась?
![[image]](http://cih.ru/pr/orl/am9_16.jpg)
— Да, ещё и до свидания сказать побежала, когда он уже от тебя: «Хватит!» — убежал.
— Чуть за воротничок не поймал?
— Да тебя разве поймаешь.
— А на счет оранжевого мне Джикия давече сказал, что мы с ним одной гаммы: ты и я.
— А ещё про то, что Оле, наверно, уже надоело Баха слушать?
— Да, тут я вообще обалдела: а он откуда знает? Дело в том, что я тоже постоянно Баха слушаю.
— Ага, а еще Моцарта…
— Ну, это когда выведут…
— До трансфизической дислокации?
— Но Джикия, оказывается, другую Олю имел в виду…
— А красное с синим?
— Что красное с синим? Такой слон у Джикии был.
![[image]](http://www.safmuseum.org/files/poetry/djikija/stihiatri.jpg)
— Ты что — слон?
— Нет, слон уже был. А я так, крупновата, наверно: я как с Джикией познакомилась сразу про слонов написала, которых мне прислал Виталя Стадников, там губы у слонихи были малиновые в тон моей помады почти как на картинке Джикии «Крупновата, а так ничего…». А еще Григорян со своим розовым фломастером…
— Опять перемкнуло?
— Да, но это отдельная история. Но в красно-синем я была на Арх Москве. И у Палладио, версия 2. А у Джикии я была в оранжевом. И он, оказывается, так вырядился.
— Ну, то, что он так, могла бы догадаться и у Бродского.
— Но я же не знала, что он всегда так. Он и в красной был. У себя на выставке… Там ещё эти двое на красном… И я подумала, что вот кто-то и чудовищ любить умеет.
![[image]](http://cih.ru/pr/orl/dzh7.jpg)
— Ты мне голову не заморачивай. В красном был какой-то грузин у Бродского.
— Да, Гела, скульптор. Но как он умеет, я не знаю. А грузины — это вообще интересная тема.
— Опять Джикия?
— Ещё трое в Иерусалиме… И не надо на меня так смотреть: кто-то же должен был меня отмораживать от письма с «агрессором».
— И что квалифицированные ребята?
— Да, весьма: философ, исследователь иконописи…
— И ученик любовницы Бродского?
— Ну, этот вообще без комментариев. Амиран — сам поэт, исследователь Хайдеггера, по внешности — вылитый Иосиф. Ха-ха, помнишь, на новой квартире: на новом месте приснись жених невесте, а мне всю ночь Иосиф Бродский снился, как мы сним всё в каком-то моднячем отеле перепихнуться пытались. С Амираном — отдельная в общем история.
— Так почему на Арх Москве в красно-синем?
— Потому что к Джикии в оранжевом.
— А почему не на Арх Москву?
— Подумала, что тавтоколория. Да и потом: красный с синим — земное и небесное. Правда, вчера было Вознесение. В 2006 на Вознесение я впервые надела каблуки после своего сальто-мортальто…
— В метрополитене?
— Угу. С тётей Любой, тогда она ещё жива была, смеялись: Вот я и вознеслась на каблуки.
— А в этом году, что — кенозис?
— Ну, по сравнению с бело-желто-золотым первого дня красно-синий второго, да, можно сказать и так. В 2006 было Вознесение, а потом на следующий день — День света на Арх Москве.
— Это тот, что до трех шестерок?
— Да, через три дня 6.06.06. Я тогда, в общем-то в красном была: шифоновая кофточка…
— Та, что на теплоходе?
— Ну, да… (отдельная история). И сапожки красные.
— В рай можно попасть только с другими, в ад каждый идет сам по себе?
— Да-да-да!
— Я надвигалась на него, как тачанка?
— Ой! Не напоминай. А потом: агрессор: чмяк — всё уже без каблуков на два года и без всего остального, женского. Мне показалось: женщина и агрессор несовместимы, может быть, так оно и есть. Хотя у Рабиндранат Тагора: признак истинной любви у юноши — робость, у девушки — смелость. Но тоже у смелости должны быть какие-то пределы.
— Ну, пределы — это не по твоей части.
— Да, наверно, поэтому меня и тянет к архитекторам. Архитектура — проектирование несвободы? Есть всякие выталкивающие силы, когда они победят, уйду к художникам или литераторам, может, к театралам вернусь. Там меньший койэффициент трения об реальность.
— А чё смелости уже нет?
— Да, после «агрессора» со смелостью, не скажу, что с любовью, но со смелостью вообще как-то туго. Это знаешь, как у Иосифа Бродского: я давно уже напоминаю себе затравленного психопата (-тку), старающуюся никого не задеть… Продолжаю писать, эти, например, почеркушки, потому что на свете есть нечто еще, кроме отчаяния, неврастении и страха (в частности, смерти).
— Поэтому красный уравновешиваешь синим? Получается такая самодостаточная структура.
— Чему-то у архитекторов я всё же учусь… Да и потом: красный плюс синий — фиолетовый.
— А в фиолетовой кофточке ты была в ARTPLAY?
— Да, а после в 2006-ом в ней встречала Пасху…
— Это когда Фостер на Винзаводе лекцию читал?
— Дж-ж.
— Тогда тебя…
— Огонь всего тела вдоль? Да. В ночь на Пасху, Причащалась. Я до сих пор не знаю, что это было. [...] Мишка ещё вокруг меня всё бегал: вот Орлова, хитрая, все женщины в красном на Пасху, а она в фиолетовое, как у священников облачение, вырядилась! [...] Да, а потом после метрополитеновской ночи встретила священника Гришу, это уже в Москве, а у него — было раннее утро — такая же, мелкого вильвета рубашка, зелёная, я её глажу, плачу: у меня такая же, говорю, только фиолетовая… кофточка, с неё всё и началось…
— А теперь Григорян в фиолетовом пиджаке?
— Он у него, кстати, какой-то странный был: то фиолетовый, то официальный чёрный на снимках. Как помнишь, у Питера Гринуэя в фильме «Повар, вор, его жена, и её любовник» платье то красным, то белым было…
— Да, он хорошо готовит.
— А вор Юра уже был. Красные сапоги, чёрная роза, прелестные загорелые руки
— А любовник — это не по-христиански?
— Бж-ж! Хватит!
— Роман напиши. Чё, материала-то много. А то, что так без толку страдать-то.
— Нет, у Достоевского было: страдать надо, чтобы писать. А у меня: писать, чтобы страдать. Напишу-напишу. Мне ещё пожить хочется))
